Воин сна

Ветер Тангородрима грыз кости, а цепь, въевшаяся в запястье, казалась единственной нитью, связывающей Маэдроса с реальностью. Боль давно перестала быть ощущением, она стала самой сутью его существования, серым гулом в ушах и кровавым туманом перед глазами. Он висел над бездной, ожидая лишь смерти, но смерть не шла. И вдруг мир просто исчез. Не было вспышки, не было грохота — только мгновенный провал в абсолютную тишину. Майтимо открыл глаза и не зажмурился. Свет вокруг был ровным, белым и ласковым, он не резал веки, как беспощадное солнце или ядовитые огни Ангбанда. Первым, что он осознал, было отсутствие боли. Это было настолько неестественно, что он замер, боясь пошевелиться. Ни судорог в изломанном плече, ни жжения в ободранной коже, ни пульсации в перебитых пальцах. Он чувствовал себя невероятно легким. Маэдрос осторожно поднял правую руку — ту самую, что была прикована к скале. Кисть была неповрежденной. Кожа на ней была бледной, чистой и гладкой, словно он только что вышел из купален Тириона. Он был все еще очень худ, кости обтягивала тонкая кожа, но это была здоровая чистота исцеленного тела. Он обнаружил, что не висит на холодном камне, а полулежит на невероятно мягком диване, обивка которого была приятна на ощупь. Вместо лохмотьев на нем была уютная пижама из тонкой ткани, а ноги согревал пушистый плед. Прямо перед ним стоял столик, уставленный так, будто здесь ждали дорогого гостя. Там были кубки с темным вином, пахнущим летом и садами Валинора, тарелки с изысканной едой, аромат которой кружил голову. Но в самом центре стола стояла резная конфетница из прозрачного хрусталя. В ней, среди сладостей, небрежно и ярко сияли три Сильмариля. Они не обжигали и не требовали крови, они просто светились внутри комнаты, отражая этот странный, бесконечный покой. Майтимо не закричал и не бросился вперед. Первые мгновения он просто дышал, ловя грудью воздух, который не отдавал серой, гарью и гнилью. Это было самое странное — воздух пах чистотой и едва уловимым ароматом сосен. Он медленно поднял правую руку и коснулся своего лица. Кожа была гладкой, без глубоких шрамов, которые, как он помнил, должны были остаться навсегда. Пальцы двигались послушно, без привычного хруста и боли. Это казалось самым изощренным издевательством Моринготто. Маэдрос замер, ожидая, что белые стены вот-вот начнут сочиться кровью, а мягкий диван превратится в раскаленные угли, но тишина оставалась нерушимой. Его взгляд неотрывно был прикован к конфетнице. Сильмарили. Камни, за которые он проклинал, убивал и умирал, лежали здесь, среди засахаренных фруктов и орехов. Они сияли ровным, живым светом, и это сияние не причиняло боли его глазам. Майтимо почувствовал, как к горлу подкатывает истерический смех, но из груди вырвался лишь рваный, сухой хрип. Он осторожно потянулся рукой к хрустальному краю, но тут же отпрянул, спрятав ладони под плед. Клятва, горевшая в его душе черным пламенем столько лет, здесь почему-то молчала. В этой стерильной белизне не было места для ярости или долга. Было только бесконечное, пугающее удобство. Он посмотрел на свои ноги, укрытые мягкой тканью, и на вино в прозрачном кубке. Голод, который терзал его на скале, сменился странной пустотой. Маэдрос попытался вспомнить тяжесть цепи на запястье, чтобы убедиться, что он все еще существует, но память о боли ускользала, становясь чем-то далеким и нереальным, словно дурной сон, увиденный кем-то другим. Он был чист, он был цел, и он был в ужасе от этой целостности. Майтимо зажмурился, надеясь, что когда он откроет глаза, комната исчезнет, но мягкость дивана под ним оставалась неоспоримой и вещественной. Майтимо медленно, почти не дыша, вытянул дрожащую руку и коснулся пальцами холодного сияния. Он ожидал невыносимой вспышки, карающего пламени, которое испепелит плоть нечестивца, проливавшего кровь собратьев. Но камни молчали. Их свет был теплым и ласковым, словно утреннее солнце в садах Лориэна. Кожа соприкоснулась с гладкой гранью, и ничего не произошло. Сильмарили лежали в его ладони тяжелыми, совершенными каплями застывшего света, послушные и безразличные к его преступлениям. Маэдрос смотрел на них, и в его глазах, привыкших к темноте подземелий, отражалась не радость обретения, а тихий, граничащий с безумием надлом. Сокровище мира, ставшее украшением для стола, не жгло его рук. Он вернул камни в конфетницу, и этот звук — легкий стук хрусталя о хрусталь — показался ему громче обвала в горах. Тишина в комнате стала давить на уши. Чувство голода, спавшее под коркой шока, внезапно проснулось с дикой, животной силой. Майтимо потянулся к тарелкам. Он брал еду руками, забыв о манерах принца, и каждый вкус казался ему откровением. Сочный виноград взрывался на языке сладостью, хлеб был мягким и свежим, а мясо — нежным, тающим во рту. Он ел жадно, глотая куски почти не жуя, и запивал их густым вином, которое мгновенно разливалось по жилам блаженным теплом. С каждым глотком его тело наполнялось тяжестью, но это была не та свинцовая усталость избиений, а дремотная нега сытости. Маэдрос откинулся на мягкие подушки дивана, чувствуя, как пижама ласкает его чистую кожу. Он был сыт, он был в безопасности, и величайшая ценность Арды лежала на расстоянии вытянутой руки, не причиняя ему вреда. Но именно это отсутствие боли пугало его сильнее всего. В этой белой пустоте, среди вина и света, он начал понимать, что лишился не только оков, но и самого смысла своего долгого, мучительного противостояния.