Другая сторона серебра

Don't runaway I'm here waiting for you

No need to cry When you're spending the night And I'll always be right here Waiting for you

I'm feeling things you told me to forget about Forget about won't you

Утро испытания началось для Теодора Нотта не с шума трибун, а с тишины. Он пришел в библиотеку непривычно рано, надеясь застать Гермиону за её обычным столом. В его кармане лежал небольшой сверток с согревающим пластырем - он знал, что после ночных бдений у нее часто затекает шея. Но стол был пуст. Впервые за четыре года Гермиона Грейнджер не пришла в библиотеку перед важным событием. Теодор почувствовал странный укол тревоги. Он прошелся между стеллажами, заглянул в их любимый угол - только пыль и брошенные пергаменты. Когда по замку разнесся голос профессора Макгонагалл, призывающий всех к озеру, Теодор уже знал: что-то пошло не так. Дамблдор любил театральные эффекты, но использование людей в качестве заложников казалось Теодору верхом цинизма. Он быстро направился к выходу, по пути столкнувшись с Гарри Поттером. Поттер выглядел безумным - он бегал по коридору, сжимая в руке какой-то зеленый комок, похожий на крысиные хвосты. - Где она, Поттер? - резко спросил Теодор, перегородив ему дорогу. - Я не знаю! - выкрикнул Гарри, едва не сбив его с ног. - Добби сказал, что они в озере! Мне нужно... мне нужно успеть! Поттер умчался, а Теодор остался стоять в пустом коридоре. «Они в озере». Слова ударили под дых. Он знал, как Гермиона боится глубины - она как-то вскользь упомянула об этом, когда они обсуждали мифологию водных существ. И теперь она там, в ледяной черной воде, в самом сердце зимы. На трибунах Черного озера ветер кусал за щеки, но Драко Малфой не чувствовал холода. Он стоял на самом краю слизеринского сектора, вцепившись в перила так, что костяшки пальцев побелели и стали прозрачными, как лед. Рядом Пэнси Паркинсон что-то восторженно вещала о том, что Поттер наверняка опозорится, но Драко слышал только гул собственной крови в ушах. Когда Людо Бэгмен объявил начало и чемпионы исчезли в воде, Драко закрыл глаза. «Она там. Эта дура Грейнджер на дне озера», - думал он, и внутри всё сжималось от ярости. «Дамблдор совсем выжил из ума? Озерные люди не знают жалости. Гриндилоу могут растерзать человека за секунды. А если Поттер струсит? Если он не найдет её?» Драко ненавидел свою беспомощность. Всю жизнь ему внушали, что он - Малфой, что перед ним открыты все двери. Но сейчас он был просто зрителем в дешевом балагане, где на кону стояла жизнь девушки, которую он оскорблял годами, просто чтобы не признаться себе, как сильно она ему нужна. Он почувствовал чье-то присутствие справа. Теодор Нотт встал рядом. Они не переглянулись, но оба смотрели в одну точку - туда, где темная вода сомкнулась над головой Гриффиндорской заучки. - Если он её не вытащит, я лично убью Поттера, - тихо, почти беззвучно произнес Драко. - Вставай в очередь, - так же холодно ответил Теодор. - Но Поттер справится. У него нет выбора. Грейнджер - это единственный мозг в их компании. Без неё он не доживет до конца года. Они стояли плечом к плечу - два слизеринца, которых дома ждали письма от Пожирателей смерти, и молились об одном: чтобы грязнокровка всплыла живой. Прошло полчаса. Флёр Делакур вытащили из воды - она плакала, её лицо было исцарапано, купальник разорван. Драко почувствовал, как по спине пробежал холодок. Если чемпионку Шармбатона так отделали, что будет с теми, кто привязан к статуе на дне? - Смотри, - Теодор указал рукой на центр озера. Виктор Крам вынырнул вместе с Гермионой. На долю секунды сердце Драко подпрыгнуло, но он тут же нахмурился. Крам держал её крепко, его голова, наполовину превращенная в акулью, выглядела жутко. Они достигли берега. Мадам Помфри тут же набросила на Гермиону огромное полотенце. Теодор сделал шаг вперед, инстинктивно желая спуститься к воде, но вовремя остановился. Он видел, как она кашляет, как из её легких выходит озерная вода. Она была бледной, её губы посинели, но она была жива. Теодор почувствовал, как к горлу подкатил комок. Он видел, как она оглядывается, ища глазами Гарри. Даже в этот момент она думала не о себе. - Она жива, - выдохнул Драко рядом. В его голосе было столько облегчения, что маска безразличия окончательно треснула. - Нотт, она... она в порядке. Драко развернулся и быстро зашагал прочь с трибун. Он не мог больше на это смотреть. Вид Рона Уизли, который вскоре тоже всплыл вместе с Гарри и подбежал к Гермионе, вызывал у него тошноту. Но это была здоровая, привычная тошнота ревности, а не тот парализующий ужас, что сковывал его последний час.

***

Вечером того же дня Гермиона сидела в Больничном крыле. Мадам Помфри настояла на том, чтобы она осталась до утра. Гарри и Рон уже ушли, оставив на тумбочке гору сладостей и обещания зайти завтра. В палате было тихо. Гермиона смотрела на свои руки и всё еще чувствовала холод озерной воды. Внезапно дверь скрипнула. Она ожидала увидеть мадам Помфри, но в полумраке возник силуэт Теодора Нотта. Он вошел медленно, держа руки в карманах мантии. - Грейнджер, - сказал он, остановившись в паре метров от кровати. - Ты выглядишь... неважно. - Спасибо за комплимент, Теодор, - слабо улыбнулась она. - Озеро не располагает к красоте. Нотт подошел ближе и положил на край кровати небольшую книгу в кожаном переплете. - «Легенды подводных миров». Здесь описано, как восстановить голосовые связки после долгого пребывания в холодной воде. Я нашел её в Запретной секции. Гермиона коснулась обложки. Тепло его рук еще чувствовалось на коже. - Ты снова помогаешь мне, Тео. Почему? Твой отец... Пэнси... Малфой... Теодор сел на стул рядом. В свете луны его глаза казались почти черными. - Мой отец живет в мире, который скоро сгорит, Гермиона. Пэнси видит только то, что ей позволяют видеть. А Малфой... Малфой просто напуганный мальчик, который не знает, как выразить то, что у него внутри. Он на секунду накрыл её руку своей - всего на мгновение, но это касание было красноречивее любых слов. - Я помогаю тебе, потому что ты единственное, что в этой школе имеет смысл. Поттер - герой, Уизли - его тень, но ты... ты - это разум. И я не позволю этому разуму утонуть в грязном озере. Гермиона молчала. Она смотрела на него и видела не слизеринца, не врага, а человека, который все эти годы был её негласным защитником. - А Малфой? тихо спросила она. - Он был там? - Он не находил себе места, Грейнджер, - ответил Теодор, вставая. - Он почти сломал перила на трибуне. Просто знай: ты не одна. Даже если твои гриффиндорские друзья слишком заняты собой, чтобы заметить, кто на самом деле охраняет твой сон. Когда Теодор ушел, Гермиона еще долго лежала, глядя в потолок. Она чувствовала, как внутри неё пробуждается что-то новое. Мир больше не был простым противостоянием факультетов. Он стал треугольником, где на одной вершине была её дружба, на другой - тихая мудрость Теодора, а на третьей - яростная, скрытая за маской ненависти забота Драко. Она открыла книгу Теодора. Между страниц лежала засушенная веточка лаванды - символ спокойствия. Гермиона вдохнула её аромат и впервые за долгое время уснула без кошмаров о черной воде. Она знала, что завтра начнется новая битва, но теперь она знала и то, что в этой битве у неё есть союзники, о которых она даже не смела мечтать. Драко Малфой стоял в тени за дверью Больничного крыла. Он видел, как выходил Теодор. Он видел свет в глазах Гермионы. Его кулаки сжались. «Ты выиграл этот раунд, Нотт», - подумал он. «Ты умеешь говорить красивые слова. Но я умею действовать. И я не позволю тебе забрать её. Она может ненавидеть меня, она может презирать меня, но она будет моей. Потому что только я знаю, каково это - сгорать от любви к той, кого ты должен уничтожить». Он развернулся и скрылся в темноте коридора, оставляя за собой запах дорогого одеколона и горький привкус невысказанных слов. Турнир продолжался, и главная ставка в нем еще не была сделана.

***

One sided story

Is it hard to tell the truth

Are you afraid of

What it could do to you

Fragile little ego

Won't get you anywhere

Are you scared of what the truth can do

Narcissistic

That's what you are

You keep on lying

About who you are

Manipulative, Manipulative

Constrained by your thoughts

Manipulative

Виктор Крам появился в жизни Гермионы не как ураган, а как массивная, молчаливая скала. Он стал приходить в библиотеку ежедневно. Знаменитый ловец, кумир миллионов, сидел за соседним столом, делая вид, что читает, но на самом деле он не сводил глаз с Гермионы. Его интерес был прямолинейным и тяжелым. Однажды он набрался смелости и подошел к ней. - Гер-ми-вон-на, — его голос был низким и рокочущим. - Ты много заним-маешься. Это вредно для глаз. Может, пройдемся вокруг озера? Гермиона, опешив от такого напора, лишь крепче прижала к себе учебник по Арифмантике. Она чувствовала, как в радиусе десяти метров воздух буквально закипал. С одной стороны, за своим привычным столом, Теодор Нотт так сильно сжал перо, что оно жалобно хрустнуло. Его лицо оставалось маской вежливого безразличия, но глаза превратились в два узких изумрудных лезвия. Его бесило не то, что Крам был знаменит, а то, как бесцеремонно он вторгался в их общее пространство тишины, которое Тео так долго и бережно охранял. С другой стороны, из-за стеллажа свитков, выглядывал Драко Малфой. Он едва сдерживался, чтобы не выпустить в спину Краму какое-нибудь особо противное проклятие. «Болгарский болван, - ярился Драко. Думает, если он поймал снитч, то может поймать и её? Он же двух слов связать не может!» Но настоящую бурю вызывал Рон. После того как они с Гарри помирились, Рон, кажется, решил наверстать упущенное. Он постоянно пытался сесть поближе к Гермионе, клал руку ей на плечо или невзначай касался её пальцев, когда передавал чернильницу. - Гермиона, ну посмотри, как я написал! - говорил он, придвигаясь так близко, что она чувствовала запах сэндвичей с беконом. Гермиона вздрагивала. Раньше ей это казалось милым, но теперь, когда она начала чувствовать тонкие, едва уловимые флюиды от Теодора и скрытую ярость Драко, касания Рона казались ей неуместными и шумными. - Рон, не толкайся! - огрызалась она, отодвигаясь. - Ты мешаешь мне сосредоточиться! Она видела, как в такие моменты Малфой в другом конце зала злорадно ухмылялся, а Нотт, напротив, слегка хмурился, словно его оскорбляла сама фамильярность Уизли. Гермиона чувствовала себя призом, который пытаются растащить в разные стороны, и это сводило её с ума. Объявление профессора Макгонагалл о Святочном балле стало последней каплей. Пока вся школа визжала от восторга, а Лаванда и Парвати начали обсуждать прически, Гермиона почувствовала холодный ужас. - Танцы? Праздник? В середине войны и турнира? - возмущалась она в гостиной Гриффиндора. - Это же просто потеря времени! К тому же, я совершенно не умею танцевать. Она ненавидела саму идею того, что её будут оценивать по платью и умению двигаться в такт музыке. Ей хотелось забиться в самый дальний угол библиотеки и выйти оттуда только в июне. Но у Джинни Уизли были другие планы. - Гермиона, прекрати ныть, - Джинни решительно захлопнула её книгу. - Ты - девушка. Ты умная, выполне красивая, и ты заслуживаешь того, чтобы у всех этих парней отвисли челюсти. Хватит прятаться за пергаментами. Вечерами в спальне Джинни начала проводить «наставления». Она рассказывала о типах тканей, о том, как укладывать непослушные кудри, и о том, что бал - это не экзамен, а поле боя, где главным оружием является уверенность. - Мы пойдем в Хогсмид в эти выходные, - твердо заявила Джинни. - Купим тебе такое платье, что даже Снейп забудет, как снимать баллы. Гермиона лишь вздохнула, понимая, что сопротивление бесполезно. В её голове крутились три образа: уверенный Крам, вечно ворчащий Рон и двое слизеринцев, чьи взгляды преследовали её в каждом коридоре.

***

I have a big heart

I overshare

And I'm really scared to fall in love

I give it all my all

And whatever I do

The same feeling comes

Back to haunt me

Its jealously

Its jealously

I burn everything

Taking over me

I hate

When I get this way

And it hurts to take it out on you

В замке, где каждый камень дышал многовековой враждой, нашлись тихие уголки, которые стали убежищем для двух заблудших душ. Пэнси всё чаще ловила себя на том, что её ноги сами несут её к заброшенному классу на пятом этаже или в дальний угол внутреннего двора, где обычно просиживал Рон Уизли. Рон выглядел потерянным. Вечная ревность к Гарри, обида на Гермиону и чувство собственной ненужности превратили его в тень. Пэнси, переживавшая собственное крушение надежд из-за Драко, видела в его понурых плечах отражение своей боли. Однажды она просто села напротив и молча выставила на стол пошарпанную доску для волшебных шахмат. - Не надейся на легкую победу, Уизли, - бросила она, скрывая за едким тоном робкую надежду на компанию. К её удивлению, Рон не начал спорить. Он просто сделал ход. За игрой они начали говорить. Сначала это были ядовитые шпильки, но вскоре разговор перетек на квиддич. Пэнси призналась, шепотом, словно в совершении преступления, что она обожает этот спорт. В Слизерине ей полагалось лишь лениво хлопать Драко, но на самом деле она знала статистику «Пушек Педдл» не хуже самого Рона. - Ты серьезно считаешь, что финт Вронского переоценен? - искренне поразился Рон, впервые за неделю забыв о своих страданиях. В эти моменты исчезали статусы. Не было «грязнокровок», «предателей крови» или «слизеринских стерв». Был просто парень, который чертовски хорошо играл в шахматы, и девушка, которая смеялась над его неуклюжими шутками так искренне, что у неё розовели щеки. Пэнси было весело. С Уизли ей не нужно было держать спину идеально прямой или следить за каждым словом. Она могла быть собой - колкой, азартной и живой. Для обоих эти встречи стали секретным кодом, напоминанием о том, что за пределами факультетских войн существует простая человеческая теплота, не требующая родословных. Готовясь к Святочному балу, Пэнси не просто выбирала наряд - она готовила манифест. Она заказала в Лондоне платье из тяжелого нежно-розового атласа с каскадом оборок, которое стоило целое состояние. Она хотела ослепить всех, заставить Драко пожалеть о каждом холодном слове, а остальную школу - задохнуться от восхищения. Но реальность подземелий была куда мрачнее. Сидя в гостиной Слизерина, она часто притворялась, что поглощена чтением журнала, но на самом деле жадно вслушивалась в шепот парней. Теодор Нотт, Драко Малфой и Блейз Забини часто собирались у камина, когда думали, что их никто не слышит. Пэнси видела, как менялись их лица, когда речь заходила о Грейнджер. Она слышала, как Теодор вскользь упоминал редкие книги, которые «случайно» оказались на виду у гриффиндорки. Она видела, как Драко до хруста сжимал стакан, когда Забини подшучивал над его одержимостью «золотой девочкой». - Она будет в ярости, если Поттер её не пригласит, - лениво цедил Блейз, разглядывая свои ногти. - Она пойдет с тем, кто этого достоин, - обрывал его Нотт, и в его голосе Пэнси слышала такую глубину чувств, которой он никогда не удостаивал её саму. Пэнси чувствовала, как внутри нее закипает горькая обида. Она была «своей», она была чистокровной, она была рядом - но на неё не обращали внимания. Её либо воспринимали как дополнение к интерьеру, либо просто боялись подойти, зная её острый язык. Эта изоляция в золотой клетке Слизерина душила её. И в этот момент в её жизни появлялся Рон Уизли. Сначала он был для неё просто объектом насмешек, но после той встречи в коридоре всё изменилось. Рон был... простым. В нем не было этой многослойной лжи, вечных интриг и недосказанностей, которыми пропитались её однокурсники. Когда они сидели над шахматной доской в заброшенном классе, Пэнси ловила себя на мысли, что ей не нужно играть роль. Рон мог ляпнуть глупость, мог рассмеяться с набитым ртом, обсуждая квиддич, но он смотрел на неё - на настоящую Пэнси, а не на «дочь лорда Паркинсона». «Он смотрит на меня и видит человека, а не статус, - думала Пэнси, наблюдая, как Рон в азарте потирает переносицу. Драко видит во мне обузу, Теодор - пустое место. А Уизли... он видит, что мне грустно. Он видит, когда я злюсь по-настоящему, а не притворно». Рон давал ей то, чего не мог дать весь блеск Слизерина - надежду на то, что она может быть любима просто так. Без платьев за сотни галлеонов, без идеальных манер и без фамильной гордости. Его веселье было заразительным, его простота - обезоруживающей. Рядом с ним Пэнси чувствовала, что её ледяная маска тает. Она начала понимать, что все эти шепоты Нотта и Малфоя о Грейнджер - это их личная тюрьма, а её свобода, возможно, скрывается в искреннем смехе этого высокого, нескладного парня, который совершенно не умел врать, но умел сопереживать так, как никто другой. Каждый раз, когда она возвращалась в гостиную после встреч с Роном, взгляды слизеринцев казались ей всё более серыми, а её роскошное платье - просто куском ткани. Ведь теперь она знала: настоящее сокровище - это когда тебя не боятся, а просто хотят рассмешить.

***

For every expectation

I put on myself

I put me through hell

Tried all the medicatin'

And everything else

None of it helped

Is there somewhere that could make me happy?

Halfway across the world

Far enough away where no onе knows me

Don't have to be that girl

Who’s tеrrified she'll never be enough

Only loves herself for things she's done

Is there somewhere that could make me happy?

Can I be happy?

В этот выходной Хогсмид дышал ледяным покоем, но внутри ателье «Глазет и Бархат» воздух был наэлектризован. Деревянные панели стен, обитые старинным гобеленом, казались немыми свидетелями разыгрывающейся невидимой драмы. Для Гермионы Грейнджер поход за платьем был пыткой. Она стояла посреди главного зала, чувствуя себя крайне неуютно среди манекенов, задрапированных в шёлк, атлас и кружево самых невозможных расцветок. Рядом с ней Джинни Уизли, напротив, была полна азарта и решимости. Её огненно-рыжие волосы мелькали то тут, то там, пока она перебирала вешалки, создавая вокруг Гермионы настоящий вихрь из тканей. Гермиона не замечала, что этот вихрь затягивает в себя не только её. У входа, делая вид, что изучают каталоги мужских мантий, стояли Драко Малфой и Теодор Нотт. Они оказались здесь «случайно», но каждый из них знал, что это ложь. Они пришли посмотреть на Гермиону, на её преображение перед Святочным балом. И то, что они видели, вызывало у них совершенно разные, но одинаково сильные эмоции. Для Теодора Гермиона Грейнджер была богиней. Не той, что покровительствует воинам, а богиней мудрости, спокойствия и знания. Он видел её силу не в разрушении, а в созидании. В её взгляде, даже когда она была утомлена, Тео читал безупречную логику и благородство. «Гермиона - это мраморная статуя Афины, - думал Теодор, лениво перелистывая страницу каталога, который даже не видел. Она должна быть в чём-то классическом, строгом, что подчеркнет её интеллект и внутренний свет. Белое или глубокое синее платье, минимализм и изящество. Она - это чистота мысли». Он мысленно примерял на неё образ мудрой жрицы древних храмов, спокойной, вечной и недосягаемой. Для Драко Малфоя всё было иначе. Для него Гермиона была сродни пылающему пламени. Это пламя не согревало, оно поглощало его безжалостно, год за годом. Это был тот самый дикий огонь, который когда-то, на третьем курсе, толкнул её руку к его лицу, и который каждый раз вспыхивал в её глазах, когда он пытался её оскорбить. «Нотт ищет Афину, - ярился внутри себя Драко, до хруста сжимая корешок каталога. Но Грейнджер - это не камень. Грейнджер - это огонь. Я видел её ярость, я видел её страсть к знаниям, её одержимость Поттером. Я хочу видеть её ОГОНЬ в образе. Она должна быть в чем-то, что кричит о её силе, о её непокорности. Красное, оранжевое! Что-то, что заставит её кожу светиться, а кудри - искрить. Она должна сжечь этот бал дотла». Драко хотел видеть Гермиону во всей её стихийной ярости, чтобы она поглотила всё внимание, и чтобы он - и только он - знал, как этот огонь может обжигать. Гермиона, совершенно не подозревая о кипящей вокруг неё дуэли образов, стояла, прижав к себе сумочку. - Джинни, мы здесь уже два часа! - в отчаянии воскликнула она. - Давай просто купим что-нибудь приличное и уйдём. Кажется, Снейп заждался нас на отработках. - Гермиона, заткнись, - ответила Джинни, вытаскивая из недр магазина пятое по счету платье. К этому моменту Джинни уже отвергла: Платье в стиле «принцесса»: Нежно-розовое, пышное, с кучей рюшей. Гермиона в нем выглядела как перекормленный гном. (Малфой скривился, а Тео грустно вздохнул). Строгое чёрное платье-футляр: Теодор замер, оценив минимализм, но Джинни сказала: «Ты в нем как вдова старосты, Гермиона. Мы идём на бал, а не на поминки твоей молодости». Ярко-зелёное платье из шёлка: Малфой приподнял бровь: «Слизерин?» Но Джинни отрезала: «Зелёный цвет в этом сезоне — моветон, если ты не болото». Бежевое кружевное платье: Слишком бледно, слишком скучно, совершенно не в её стиле. И вот Джинни, торжествуя, вынесла пятое платье. Оно было цвета вечернего неба — глубокий синий, переходящий в фиолетовый. Ткань была легкой, струящейся, как шёлк, но с матовым отливом, который делал цвет невероятно глубоким. - О... - выдохнула Гермиона, и Теодор с Драко одновременно замерли, глядя на это платье. Это платье было компромиссом и вызовом одновременно. Для Теодора оно было воплощением той самой богини - спокойной, вечной, как ночное небо. Но в нём не было той скуки, которую он боялся увидеть. «Это Афина в вечерних сумерках, - подумал Теодор, и на его губах появилась слабая, первая за этот день улыбка. Это мудрость ночи. Оно подчеркнет её спокойствие, её глубину. В нём есть изящество, но нет вычурности. Это её платье». Драко, глядя на платье, почувствовал, как внутри него всё клокочет. «Сумерки? Да вы издеваетесь! - Драко едва не выплюнул каталоги на пол. Синий - это цвет Когтеврана, Гриффиндора, кого угодно, только не моего пламени. Где красный? Где золото? Это платье-ночь, а я хотел платье-день! Но... - его взгляд задержался на ткани, на том, как она переливалась под светом магических свечей. В нём есть... нечто. В нём есть глубина. Не огонь, но горящий в ночи костёр, который притягивает к себе всё живое». Он ненавидел выбор Джинни за то, что он не был красным, но он не мог отрицать, что в этом синем платье была скрытая, темная сила, которая совершенно точно подходила Грейнджер. Джинни, не слушая их немых возражений, буквально втолкнула Гермиону в примерочную. Когда Гермиона вышла, ателье погрузилось в звенящую тишину. Исчезла «заучка Грейнджер». Исчезли угловатость движений и неуклюжесть. Перед ними стояла девушка, чье присутствие заполнило весь зал. Джинни Уизли, её огненно-рыжая подруга, обладала безупречным чутьем. Она перебрала не менее пяти разных образов, от пышных кружев до строгих мантий, пока не нашла то самое - платье, которое было одновременно богиней Теодора и пламенем Драко. Это было платье-песнь, платье-сумерки. Глубокий, насыщенный синий цвет вечернего неба, переходящий в фиолетовые тени, идеально подчеркивал бледность её кожи и карие глаза, которые сейчас казались еще темнее. Ткань была легкой, струящейся, как шёлк, но с матовым отливом, который делал цвет невероятно глубоким. Главный секрет этого образа таился в деталях. Лиф платья, выполненный из того же синего шёлка, был украшен сложной, изящной золотой вышивкой, напоминающей переплетенные созвездия. Тонкие золотые цепи, словно нити судьбы, обвивали её талию, спускаясь вниз и удерживая небольшие подвески из темных, мерцающих камней. Рукава были длинными, воздушными, перехваченными у запястий золотыми манжетами. Но самым поразительным был подол платья. Он не был просто тканью. Он был словно живым. Нижний слой юбки, выполненный из более темного шелка, был украшен рассеянной золотой пылью, которая вспыхивала при каждом её движении. Это не было кричащее золото Малфоя, это был золотой свет звезд, затерянных в бесконечности ночного неба. Верхний слой юбки был разрезан на широкие полосы-лепестки, которые развевались при ходьбе, создавая иллюзию движения, иллюзию того, что само платье было сплетено из сумерек и золотых нитей. Гермиона Грейнджер стояла посреди зала, и это платье было больше, чем наряд. Оно было её силой, её разумом и её непокорностью, воплощенными в шёлке. Она была богиней ночи и горящим в ночи костром одновременно. Драко и Нотт, до этого мастерски разыгрывавшие роль случайных покупателей, чуть не прокололись. Драко, стоявший у входа, не удержался и сделал шаг вперед, его каталоги с грохотом упали на пол. Он замер, не сводя глаз с Гермионы. Его сердце билось так сильно, что ему казалось, оно вот-вот проломит ребра. Теодор, сидевший на стуле, медленно поднялся, и на его обычно бесстрастном лице отразилось такое потрясение, что Блейз Забини, если бы он был здесь, наверняка умер бы от смеха. Они оба были поражены тем, как она выглядела. Она была прекрасна, недосягаема и бесконечно далека. Для Драко она была тем самым пламенем, которое он хотел подчинить, но теперь он понимал, что это пламя было частью её самой. Для Теодора она была той самой богиней, но теперь он видел, что в этой богине было скрыто гораздо больше страсти, чем он мог себе представить. Гермиона Грейнджер в платье цвета вечернего неба была точкой невозврата. Она больше не была «грязнокровкой Грейнджер» или «подругой Поттера». Она была женщиной, которая изменила жизнь двоих слизеринцев, и этот Святочный бал должен был стать их полем битвы. И ни один из них не собирался отступать, потому что теперь они оба знали: эта богиня ночи была достойна того, чтобы за неё сражаться.