На коленях перед всеми

Я уже открыла рот, чтобы что-то ответить Тане, когда в прихожей щёлкнул замок. Это был не тот звук, который можно игнорировать. Не скрип половицы в старой квартире, не шум воды в трубах. Это был уверенный, хозяйский щелчок — ключ, вставленный правильно, повёрнутый до конца, дверь, открытая без колебаний. Мы замерли все трое. Любимая приподнялась на локте — её пальцы замерли у меня на бедре, дыхание перехватило. Таня перестала гладить моё плечо. Её рука зависла в воздухе, и даже её вечная, чуть надменная полуулыбка сошла с лица на секунду. Я знала, что у Насти есть ключи. Я сама дала их ей месяц назад, на всякий случай. «На всякий случай» тогда казалось правильной формулировкой — не для постоянного пользования, а для экстренной ситуации. Для забытых вещей. Для «я быстро, ты только открой». Но не для этого. Не для полуночного вторжения, когда мы лежим голые втроём, и воздух ещё не остыл после стонов. Сейчас она должна была быть в другом городе. Точно. Она сама сказала вчера вечером: «Уезжаю на два дня, не теряйте меня». Мы переглянулись с любимой и решили, что два дня — это разрешение. Что мы никому не изменяем. Что Таня — это не измена, это… дополнение. Глупо. Как же это было глупо. — Насть? — позвала я. Голос не дрожал. Я гордилась этим. Я лежала голая, в одних наручниках (я так и не попросила любимую снять их — забыла, закружилась в Таниных поцелуях), между двух женщин, и звала свою девушку так, будто мы просто обсуждали, что заказать на ужин. Она вошла в спальню — и остановилась на пороге. Высокая. Светлые волосы распущены, падают на плечи тяжёлыми волнами. Кожаный плащ расстёгнут, ботфорты на каблуках — такие, от которых каждый шаг звучит как приговор. На лице — ни тени удивления. Ни тени боли. Только холодное, выверенное спокойствие, которое страшнее любых криков. — А я думала, вы без меня скучаете, — сказала она. Голос ровный, чуть ниже обычного. Она говорила медленно, растягивая слова, будто пробовала их на вкус. — Оказалось, очень даже весело. Я попыталась приподняться. Может быть, чтобы объяснить. Может быть, чтобы оправдаться. Может быть, чтобы просто не быть лёжа перед ней в таком унизительном положении. Но Таня положила руку мне на поясницу. Твёрдо. «Оставайся», — говорило её прикосновение. «Не дёргайся. Не беги. Это только хуже сделает». Любимая смотрела на Настю. Не испуганно — с новым, острым интересом. Я знала этот взгляд. Она всегда так смотрела на опасность. На то, что могло её уничтожить. Или сделать сильнее. — Ты не злишься? — спросила я. Вопрос был глупым. Я понимала это в ту же секунду, как он сорвался с губ. Конечно злится. Кто бы не злился? Вернуться домой раньше времени, открыть дверь своим ключом и найти свою девушку в постели с двумя другими женщинами — это не то, что вызывает радость. Настя медленно расстегнула плащ. Пряжка щёлкнула, кожа скользнула по плечам. Она сбросила его на пол — беззвучно, грациозно, как кошка сбрасывает шерсть после дождя. Под плащом оказалось бельё. Чёрное. Кожа, пряжки, тонкие бретельки, которые врезались в плечи, оставляя лёгкие красные следы. Она не носила такое обычно. Она купила это для нас. Или для себя. Или для того, чтобы сегодня вечером кто-то это с неё снимал. В руке у неё внезапно оказался флоггер. Я не заметила, откуда он взялся — может быть, из кармана плаща, может быть, она держала его всё это время за спиной. Мягкий, многоконечный, кожаный. Она поглаживала им своё бедро — лениво, почти рассеянно, будто проверяла, как он ощущается. — Злюсь, — ответила Настя. И в этом одном слове было всё. Не крик. Не скандал. А что-то гораздо более опасное. Звенящая, ледяная ярость, которая ищет выход. — Что вы начали без меня. Что не позвали. Что я узнаю об этом случайно. Она шагнула в комнату. Каблуки стучали по паркету — медленно, размеренно, каждый шаг как удар метронома. Я чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Таня отпустила меня и села, скрестив ноги. Настороженно, но с любопытством. Она не боялась Насти — я видела это по её глазам. Но она уважала её. Чувствовала в ней равную. Любимая, наоборот, потянулась к Насте. Провела пальцами по её руке — легко, почти невесомо, как будто просила прощения без слов. — Прости, — тихо сказала она. — Мы не знали, что ты вернулась. — Теперь знаете, — ответила Настя. Она посмотрела на меня. Не на любимую. Не на Таню. На меня. — Встань. Одно слово. И моё тело подчинилось раньше, чем мозг успел подумать. Я встала с кровати — голая, в наручниках, с Таниными следами на шее и любимой — на бёдрах. Вся моя уязвимость была выставлена напоказ, и я не могла ничего с этим сделать. Настя обошла меня медленно. Я чувствовала её взгляд на своей спине, на ягодицах, на дрожащих коленях. Она не торопилась. Она смаковала каждую секунду моей наготы. Флоггер коснулся моей спины — мягко, почти ласково. Многоконечные хвосты щекотали кожу, обещая большее. Обещая то, что будет потом, когда закончится это мучительное ожидание. — Красивая, — сказала она мне в затылок. Я чувствовала её дыхание на своей шее. Тёплое, ровное, невозмутимое. — Вся в следах. И моя сегодня тоже. Она подошла к Тане и любимой. Взяла каждую за подбородок — двумя пальцами, как непослушных детей. Заставила смотреть на себя. В её глазах не было жестокости. Было что-то другое. Власть. Чистая, неразбавленная власть. — Правила такие, — сказала Настя. Её голос изменился. Стал ниже. Твёрже. В нём появились металлические нотки, которые заставляли мурашки бежать по коже. — Я здесь главная. Сегодня. Вы делаете то, что я скажу. Возражения? Таня усмехнулась. Коротко, одними уголками губ. Но головой не покачала. Она приняла правила. Может быть, не надолго. Может быть, только на этот вечер. Но приняла. Любимая молча кивнула. Её глаза блестели — то ли от слёз, то ли от возбуждения. Я не могла разобрать. Я только выдохнула. Шумно, прерывисто, как человек, который наконец-то перестал задерживать дыхание. Настя села в кресло. То самое кресло. Где недавно сидела Таня, пила вино и рассказывала о Виктории. Теперь в нём сидела Настя — развалившись, откинувшись на спинку, разведя ноги. Властная, невозмутимая, опасная. — Таня, — позвала она. — Ко мне. На колени. Таня послушалась. Я видела, как это было для неё — не легко, но и не больно. Она опустилась перед Настей медленно, с достоинством. Она не проигрывала, когда вставала на колени. Она выбирала это. Настя запустила пальцы в её короткие тёмные волосы. Сжала. Заставила смотреть снизу вверх — от ботфортов до лица, от лица до глаз. — Ты хотела попробовать её, — кивнула Настя в мою сторону. — Теперь попробуешь. Но сначала — меня. Она притянула Таню к себе. И та послушно опустила голову между её бёдер. Я видела, как напряглись плечи Тани — не от сопротивления, от сосредоточения. Как Настя запрокинула голову и прикусила губу. Как её пальцы сжались в подлокотниках кресла. — А ты, — Настя посмотрела на любимую, не отпуская Таниных волос. — Подойди к ней. Любимая встала передо мной. Я всё ещё стояла с руками за спиной — в наручниках, мокрая, дрожащая, не верящая в то, что происходит. — Поцелуй её, — сказала Настя. — Долго. Так, чтобы она забыла, как дышать. Любимая взяла моё лицо в ладони. Я чувствовала тепло её пальцев, лёгкую дрожь, которую она не могла скрыть. Она поцеловала меня — глубоко, жадно, с языком и тихим стоном, который родился где-то в самой глубине её груди. Я обмякла в её руках. Мир сузился до её губ, её дыхания, её вкуса. Я забыла, где мы. Забыла, кто смотрит. Забыла, что я должна была чувствовать что-то, кроме этого поцелуя. — А теперь — разверни её, — голос Насти вернул меня в реальность. — И сделай так, чтобы она кончила громче, чем вчера. Любимая развернула меня спиной к себе. Прижалась сзади — грудью к моей спине, бёдрами к моим ягодицам. Одной рукой обхватила за талию, держа крепко, не давая упасть. Второй скользнула между ног. Я застонала, когда её пальцы вошли в меня. Резко, без подготовки, без намёка на нежность. Но я была уже слишком мокрой, чтобы это имело значение. Слишком возбуждённой, чтобы просить помедленнее. Таня в это время работала языком под Настины тихие, сдавленные всхлипы. Я слышала, как Настя шепчет «да, так, ещё», и от этих звуков у меня подкашивались колени. От её дыхания, от скрипа кресла, от тихого влажного звука, который не оставлял сомнений в том, что происходило между ними. — Кончай, — приказала Настя. Она смотрела на меня поверх Таниной головы. Глаза полуприкрыты, губы прикушены, пальцы в волосах Тани сжаты так сильно, что побелели костяшки. — Всем троим. Сейчас. По моей команде. Любимая ускорилась. Её пальцы двигались во мне быстрее, глубже, безжалостнее. Я чувствовала, как напряжение растёт внутри — тугой пружиной, готовой разорваться в любую секунду. Таня застонала, не отрываясь от Насти. Я слышала её сдавленный, вибрирующий стон — и он толкал меня всё ближе к краю. А Настя смотрела. Только смотрела. Пристально, властно, как кошка на мышь, которая уже не может убежать. В её взгляде было всё: триумф, удовольствие, обещание. — Три, — сказала она. Голос низкий, почти шёпот. — Два. Пальцы любимой внутри меня. Язык Тани между ног Насти. Четыре сердца, бьющихся в унисон. — Один. Я кончила первой. Крик вырвался из горла — громкий, неприличный, дикий. Вспышка белого света перед глазами. Темнота на секунду. Мир перестал существовать, осталось только моё тело, выгибающееся дугой в руках любимой. Таня кончила второй. Я услышала её сдавленный, низкий крик — приглушённый, потому что она так и не оторвалась от Насти. А Настя. С низким, гортанным рыком, вцепившись ногтями в подлокотники кресла так, что останутся следы. Её тело напряглось, выгнулось, замерло на несколько бесконечных секунд — и расслабилось, выдохнув одним долгим, дрожащим вздохом. Тишина. Только наше дыхание, частое, прерывистое, ещё не вернувшееся в нормальный ритм. Настя встала первой. Подошла ко мне — медленно, каблуки по паркету. Я стояла, прислонившись к любимой, ноги дрожали, в голове шумело. Она расстегнула наручники. Осторожно. Почти нежно. Поцеловала каждое запястье, туда, где остались красные полосы от металла. Её губы были горячими. — В следующий раз, — сказала она мне в губы, и я чувствовала её дыхание, пахнущее Таней и мной, — зовите. Или будет хуже. Я рассмеялась. Устало, счастливо, безумно. Потому что «хуже» в её устах звучало как обещание. Как подарок. — Обещаем, — выдохнула любимая, падая на кровать. — Обещаем, — эхом отозвалась Таня, растягиваясь рядом с ней. А Настя забралась на кровать последней. Поверх нас всех. Укрыла своим плащом, как огромным кожаным одеялом, и сказала: — Теперь спите. Завтра снова будем. И я придумала кое-что новое. Я закрыла глаза. Четыре сердца бились в такт. Моё, любимой, Тани, Насти — четыре разных ритма, которые нашли одну мелодию. Я знала, это только начало.