Ближе, чем кажется|Малинник

Ночь. Улица. Юбилейный. Где-то рядом заурчал мотор — глухо, надрывно, как кашель старого курильщика. Илья поднял голову. Чуть поодаль, у края парковки, стояли старенькие «Жигули» — чёрные, с тонированными стёклами, на низких колёсах, припорошённые снегом. Возле машины курили четверо. Они смотрели в его сторону. — Слышь, — раздался голос, хриплый, прокуренный. — Ну замёрз ведь, пацаны. Давайте заберём? — Погоди, — ответил другой, постарше, с сединой в небритой щетине. — Сначала посмотрим, что за птица. Илья сжался. Сердце забилось чаще, заколотилось где-то в горле, мешая дышать. Он хотел встать и уйти, но ноги не слушались — онемели, налились свинцом, превратились в чужую, неподъёмную тяжесть. Они подошли ближе. Четверо. Разные, но похожие — уличные, обветренные, с тяжёлыми взглядами людей, которые видели слишком много и перестали удивляться. Первый — высокий, в спортивном костюме, с короткой стрижкой и цепью на шее. Второй — пониже, покрепче, в старой куртке и вязаной шапке, надвинутой на самые брови. Третий — щуплый, молодой, с испуганными глазами и дрожащими руками. Четвёртый — молчаливый, с тяжёлыми кулаками, которые он держал в карманах, но готовыми в любой момент вылететь наружу. — Э, — сказал первый. — Ты чё тут сидишь? Замёрзнешь ведь. Илья поднял голову. Лицо бледное, губы синие, но взгляд чистый, аккуратный, не здешний — из другого мира, где нет ни этого холода, ни этой темноты, ни этих людей с тяжёлыми кулаками. Он молчал. Боялся говорить. Боялся, что голос выдаст его страх. — Не бойся, — вдруг сказал тот, в вязаной шапке. Голос у него был неожиданно спокойным, твёрдым, без той хрипоты, что у остальных. — Мы не кусаемся. — Я... жду, — выдавил Илья. Голос его сел, прозвучал чужим, тонким, почти детским. — Кого? Молчание. Тишина была плотной, как стена. Снег падал — белый, тихий, бесконечный. Парень в спортивном костюме оглядел его с ног до головы. Дорогая куртка, чистые волосы, ухоженные руки. Не наш. Не из этих. — Ты откуда сам? — спросил он. — Из Америки. Пацаны переглянулись. — О, американец, — усмехнулся тот, в вязаной шапке. — А чё в наших краях? — Рейс отменили. Денег нет. Старший смотрит на его руки. Красные, побелевшие на сгибах, обветренные. — Давно сидишь? — Часа три. — Охренеть, — выдыхает молодой. — Тут минус тридцать, а он сидит. Старший молчит, что-то решая про себя. Потом достаёт из-за пазухи бутылку водки — мутную, в дешёвой пластиковой таре. — На, глотни. Согреешься. Илья качает головой. — Я не пью. — Не пьёшь? — удивляется тот, в шапке. — Совсем? — Совсем. — Спортсмен, что ли? Илья молчит, но по лицу всё понятно. — А, ну да, — усмехается парень. — Вы там все такие, правильные. Он вдруг подходит ближе, вглядывается в лицо, щурится, будто узнаёт. — Слышь, а ты не тот, который по телику? Малинин? Илья замирает. Внутри всё обрывается. — Точно он! — молодой чуть не подпрыгивает. — Я ж говорю, Малинин! Пацаны обступают его. Не агрессивно, но плотно, любопытно, с каким-то звериным интересом. — Ну ни хера себе, — говорит старший. — Сам Малинин на наших ступеньках. Парень в шапке вдруг усмехается, оглядывает его с новым интересом. — Слышь, а вы там все такие? Ну, фигуристы? — он делает паузу. — Типа... ну, того? — Чего? — не понимает Илья. — Ну, этого... — парень мнётся. — Голубые, в общем. Молчаливый хмыкает. Молодой замирает, ждёт. Илья краснеет. Даже сквозь холод видно, как краска заливает лицо, как шея наливается багровым, как уши становятся пунцовыми. — Нет, — говорит он твёрдо. — Я не... не такой. — А чё такой ухоженный тогда? — не отстаёт парень. — Ногти там, стрижка. Прям как с картинки. — Я спортсмен, — Илья старается говорить спокойно, но голос дрожит. — У нас форма, требования. Это не... не то. Старший смотрит на него долгим взглядом. Потом вдруг усмехается. — Ладно, Рыжий, отстань. Видишь, человек замёрз, а ты с вопросами. Парень пожимает плечами, но отходит, засовывая руки в карманы. — Слышь, — старший протягивает руку. — Вставай. Поехали с нами. У нас в гараже печка, чай есть. Согреешься. Илья смотрит на его руку — широкую, мозолистую, с чёрными ногтями, — потом в глаза. Там нет зла. Только усталость и что-то похожее на заботу. — Я... не могу, — говорит он. — Я жду. — Кого? Илья молчит, но его взгляд на секунду скользит к дверям «Юбилейного». Туда, где только что выходили спортсмены. Туда, где, возможно, ещё кто-то есть. Старший прослеживает этот взгляд и вдруг понимает. — А, ну ясно, — говорит он тихо. — Ждёшь кого-то из своих. — Да. Он кивает. Смотрит на остальных. — Ладно. Сиди. Но если чё — кричи. Мы рядом. Он достаёт из кармана какую-то мелочь — мятые купюры, горсть монет — и протягивает Илье. — На, возьми. На такси хватит. — Не надо, — Илья мотает головой. — Бери, не ломайся. Пацаны, помогите. Молчаливый молча протягивает ещё немного, Рыжий кидает свои. Набирается тысяча, может, полторы. — Спасибо, — говорит Илья. Голос дрожит. — Да ладно, — старший отмахивается. — Свои люди. Бывай. Они отходят, садятся в машину. Стоят, курят, смотрят. Потом фары вспыхивают в темноте, и старенькие «Жигули» уезжают, растворившись в снежной мгле. Илья остаётся один. Сжимает в руках купюры и смотрит на дверь «Юбилейного». Два часа ночи. Юбилейный. Илья сидел на ступеньках уже четвёртый час. Он перестал чувствовать пальцы на ногах. Сначала они просто онемели, потом появилось жжение — острое, болезненное, как от тысяч иголок, — а теперь не было ничего. Только вата, только пустота, только это странное, пугающее ощущение, что ног больше нет, что они отвалились и остались где-то там, в сугробе. Он шевелил ими внутри ботинок, но не понимал, двигаются они или нет. Руки он спрятал в карманы, сжал в кулаки — но это не помогало. Холод пробирался везде. Под куртку, под свитер, под кожу. Казалось, он уже внутри, в груди, и дышать становилось всё труднее — каждый вдох давался с трудом, каждый выдох вырывался облачком пара и тут же исчезал в темноте. Пакеты с сувенирами стояли рядом. Матрёшка для Лизы, ушанка для Миши, шкатулка для мамы. Илья посмотрел на них и подумал: «Зачем я всё это купил? Кому это надо?» Ответа не было. Только ветер, только снег, только эта бесконечная, давящая тишина. Он уже не ждал. Он просто сидел. Потому что не мог встать. Потому что идти было некуда. Потому что внутри было пусто и холодно, и казалось, что это уже навсегда. Он закрыл глаза. Прислонился затылком к холодной двери — дерево обжигало, липло к коже, обещало новую боль. Вдох. Выдох. Ещё один. Где-то далеко залаяла собака — одиноко, надрывно, и тут же стихла. И снова тишина. Только снег шуршал, падая на землю, только ветер гулял между домами, завывал в подворотнях. И вдруг — звук. Резкий, громкий, разрывающий тишину. Дверь за его спиной распахнулась. Илья вздрогнул. Всем телом. Сердце подпрыгнуло и забилось где-то в горле, часто-часто, как птица в клетке, как зверёк в капкане. Он поднял голову. Из дверей выходила компания. Громкая, весёлая, шумная. Человек десять, может, двенадцать. Они смеялись, перекрикивали друг друга, хлопали по плечам, обнимались на ходу. Спортсмены. Илья узнал их сразу. Сборная. Те, кого он видел на Олимпиаде, в трансляциях, на фотографиях. Аделия, Марк, Влад, Алина, Соня... Они были здесь, в Питере. Собрались отметить окончание Игр. Кто-то был чуть навеселе, кто-то держался ровно. Девушки кутались в пальто, парни натягивали шапки. Все говорили одновременно, перебивали друг друга, смеялись. Илья вжался в дверь. Спрятался в тени. Замер. Сердце колотилось так, что ему казалось — сейчас выскочит. Его услышат. Увидят. Узнают. — Влад, ты такси вызвал? — крикнул кто-то. — Да сейчас, сейчас! — отозвались из темноты. — Алин, завтра созвонимся! — Сонь, не потеряйся! Компания постепенно рассасывалась. Кто-то сел в машину и уехал. Кто-то пошёл к метро, оборачиваясь и махая на прощание. Кто-то просто исчез в темноте, растворился в снегопаде. Илья не двигался. Смотрел на дверь. Петра не было. Он ждал. Минуту. Две. Пять. Время потеряло смысл. Снег падал, падал, падал — крупными хлопьями, медленно, как во сне, как в забытьи. Улица опустела. Только снег, только ветер, только фонари, которые мигали тусклым, больным светом. И вдруг дверь снова открылась. Вышел Пётр. Один. Он остановился на крыльце, глубоко вдохнул морозный воздух — и замер на секунду, привыкая к холоду, к тишине, к этой пустой, заснеженной улице. Выдохнул облачко пара, которое тут же разорвал ветер. Потом повернулся к двери. Из-за неё выглянул охранник. — Петь, ты ключи не забыл? — спросил он. — Не, всё нормально, — ответил Пётр. — Спасибо, дядь Миш. Спокойной ночи. — И тебе. Смотри, не замёрзни. Охранник улыбнулся, хлопнул его по плечу и скрылся внутри. Пётр остался один. Он стоял на крыльце, смотрел на пустую улицу, на снег, на тёмное небо — низкое, тяжёлое, без единой звезды. Достал телефон, глянул на экран. Провёл пальцем по стеклу. Убрал обратно в карман. Потом медленно пошёл в сторону парковки. Не в ту сторону, куда ушли остальные. В другую. Илья замер. Не дышал. Пётр шёл прямо на него. Шаг. Ещё один. Ещё. Снег хрустел под его ботинками — сухой, колючий, злой. Слышно было каждое движение, каждый выдох, каждый скрип. Вот он поравнялся со ступеньками. Вот прошёл мимо. Не заметил. Илья был в тени. За сугробом. Почти невидимый. Почти призрак. Пётр сделал ещё три шага. Остановился. И вдруг обернулся. Медленно. Очень медленно.