Список литературы на лето

      Тереза, потягиваясь, сцепив руки перед собой в замок, разминала затекшую шею. Желтый свет настольной лампы падал на кучу еще не прочитанных сочинений на тему домашнего задания.       Он взяла чуть смятый листок, концы которого завернулись в трубочку, и прочитала имя.       Мечислав Стилински.       Что-ж, посмотрим, Стилински, почему ты так сильно не нравишься другим учителям.       Тема: «Ложь как единственная форма искренности в мире Мерсо».       «Знаете, мисс Лавлесс, в "Постороннем" есть один момент, который не дает мне покоя. Когда Мерсо говорят, что он "бездушное чудовище" из-за того, что он не плакал на похоронах, он не спорит. Он просто принимает это как данность, потому что правда слишком сложна.       Мерсо у Камю — это не просто парень с дефицитом эмпатии. Это Грегор Замза из Кафки, который проснулся и обнаружил, что он больше не человек, но вместо того, чтобы паниковать, просто поинтересовался: "А сколько сейчас времени? Не опоздаю ли я на поезд?"       Самое страшное в "Постороннем" — это не убийство, а дисциплина пустоты. Мерсо, как герои Хемингуэя из "На сон грядущий" — один из тех парней, сидящих в чистом, светлом месте, и как только стоит выключить свет, они почувствуют Ничто. Великое "Nada".       Так или иначе, мне кажется, Мерсо — профессионал. Он мастерски избавляется от лишнего: эмоций, сострадания, любви. Если нужно выполнить задачу — например, выстрелить в человека пять раз — эмоции ни к чему. Важно просто спустить курок. У Камю это выглядит как экзистенциальный кризис, но в реальности это — чертовски хорошая работа.       Мой отец говорит, что на месте преступления сразу видно "полых" людей: они не суетятся, и не пытаются придумать оправдание. Наоборот, они ждут, когда холодные браслеты сожмут запястья. Потому что для них всё уже закончилось в тот момент, когда они приняли решение. Шериф называет это "эмоциональным параличом", но я думаю, что для Мерсо это была просто высшая точка свободы. Когда ты выключаешь в себе человека, ты становишься монстром, которому чужда мораль. Пять выстрелов — это всего лишь перестраховка.       Люди, как сложный шифр, не так покрутишь загадку, придется все начинать заново. И только, если внутри загадки не спрятана осколочная граната.       Мерсо не чувствовал раскаяния, потому что разгадал загадку. Но даже задевшая его шрапнель показалась ему питательным скрабом для тела.       А есть ли выход из этого ураборота? Камю говорит, что смерть всему голова.       P.S. Извините за пятно кофе на второй странице. Я просто пытался понять: Мерсо пил кофе, когда его мать умирала, потому что был злым, или потому что кофе — это единственное, что заставляло его что-то ощутить? Например, горечь.»       Тереза сидела неподвижно. В классе было темно, только тусклый свет уличного фонаря падал полосой на её стол, превращая тени от стопок написанных ученических работ в надгробия.       Она не двигалась уже пять минут. Её правая рука покоилась на сочинении Стилински, и кончики пальцев непроизвольно поглаживали коричневое пятно, от которого бумага стала грубоватой.       Она не думала о Стайлзе. Она думала о том, как три года назад в Хейворде ей пришлось три часа отмывать салон «Шевроле», и как запах дешевого освежителя «Новая машина» навсегда смешался в её памяти с запахом железа.       Тереза медленно подняла руку и посмотрела на свои ногти. Ей показалось, что под ними снова скопилась бурая грязь. Она потерла большой палец об указательный — кожа была сухой и гладкой, но ощущение второй кожи передавило дыхательные пути и Лавлесс прокашлялась.       Она взяла жирный красный маркер. Щелкнула колпачком, будто играясь с взведенным курком.       Тереза не стала писать длинных комментариев. Её рука двигалась механически, словно заполняя бланк строгой отчетности.       «Стилински, ваше увлечение экзистенциализмом начинает граничить с одержимостью. Литература — это анализ текста, а не копание в чужих тенях. Попробуйте в следующий раз прочитать книгу, а не зацикливаться на своих предчувствиях. И прекратите пить столько кофе — у вас от него путаются мысли. Слишком много Конрада, слишком мало структуры».       Она поставила жирную «B+» и перевернула работу Стилински написанным вниз.       Её движения были пугающе экономными, как у сапера, работающего с миной. Ладонь легла на исписанный лист, и провела подушечками пальцев по рельефу букв — Стайлз давил на ручку так сильно, что бумага с обратной стороны превратилась в шрифт Брайля.

***

      — Тереза, как думаешь, у нас все получится?       Эмили стягивала свои длинные русые волосы в тугой узел на затылке. Если не хочешь привлекать к себе много внимания в академии, нужно следовать неким правилам дисциплины. Невысокий рост, узкие плечи, широкие бедра и зеленые глаза. Тереза никогда себе так и не признается, но она завидовала ей. Она знала, что так себя вести со своей лучшей подругой непростительно, однако… нет, Тереза никому не скажет.       — Что ты имеешь в виду? Конечно получится! Почему нет? - Тереза сложила руки на груди, облокотившись на дверную раму. - Капитан говорит, что на следующий год нас ждут в местном отделении ФБР для прохождения стажировки!       Эмили покрутилась в зеркале, оценивая свой внешний вид, и смирительно вздохнула.       — У тебя оценки и успеваемость в принципе намного выше, чем у меня или кого-либо еще в этом семестре, - произнесла устало Эмили Вега, сложив руки на бедрах. - А я уже ни на что не надеюсь, просто закончу себе спокойно этот семестр и уеду работать помощником шерифа в какую-нибудь глушь!       Тереза усмехнулась. Эмили всегда так говорила, начиная с первого курса, как только впервые увидела свое имя в списках поступивших.       — Не веришь? - Эмили вскинула бровью. - Ну, ладно. Не верь. Тем неожиданнее будет исход событий!       — Какой исход? Мы на пару опаздываем!       Эмили порылась в кармане штанов и попросила протянуть ей ладонь. Она вложила золотую зипу и сомкнула мои пальцы на ней.       — Но я не курю… - я озадаченно моргнула.       — Ох, это необязательно! Пусть просто побудет у тебя.       — Не нравится мне это…       — Тебе не нравится или ты опасаешься, что Адаму не понравится?       Тереза помрачнела, осматривая золотую зажигалку. Открыв крышку и выпустив огонь, она несколько секунд задержала на нем взгляд и тут же защелкнула крышку зипы.       — Ему не понравится, если я ей подожгу его поганый язык, - фыркнула Тереза, нахмурившись. - Пошли, мы опаздываем.       У Эмили была хорошая физическая подготовка: бег на дистанции, отжимания, точная стрельба из разного вида оружия. Если бы Лавлесс её не знала, она бы подумала, что в её класс ходит сам капитан, которого просто оставили на второй год. Парни не давали ей проходу, залезая друг на друга, добиваясь ее внимания, как дворняги, перед которыми положили большой кровавый кусок мяса. Эмили никогда не интересовали идиоты в серьезном плане, только секс. Терезе же она признавалась, что еще не встретила “того самого”, потому что он должен быть сильнее и умнее её. Вот тогда она позволит мужчине вести.       Однажды, когда у Эмили ночевал очередной сокурсник, Тереза провела всю ночь сидя на улице, на ступеньках.       Эмили никогда не говорила ей уйти, Тереза сама решала. Или думала, что решала и что Эмили ни разу не подталкивала на подобный шаг. Эмили никогда не спрашивала, а Тереза никогда не говорила. Возможно, в этом таилась её ошибка. Ей не хватало духу.       Никто еще не уходил спокойно после её просьб. В академии мужчины делились на два типа: те, кто опасался острого ума Терезы, и те, кто считал своим долгом напомнить, что она ничтожество.       Этот был из вторых. Кажется, его звали Брайан — или Марк, или как-то по-другому, это мгновенно стиралось из памяти, стоило ему открыть рот. Он ввалился в их общую комнату с перегаром, сильно уверенный в себе. Эмили невинно засмеялась, будто не замечала, что тот бухой в стельку.       — Уйди, — тихо сказала Тереза, не поднимая глаз от распечаток по криминалистической баллистике. — Завтра экзамен у Миллера. Нам нужно подготовиться.       Брайан не ушел. Вместо этого он сделал шаг вперед, вторгаясь в её личное пространство, принося с собой запах потных подмышек. Он медленно, почти брезгливо, измерил Терезу взглядом с головы до ног. Его глаза скользили по её сухим, вечно спрятанным в ладонях пальцам, по собранным в небрежный пучок каштановым волосам и заметил бледность ее лица. Он тут же ухмыльнулся.       — Знаешь, Лавлесс, — лелейно протянул он. — В тебе нет ничего такого, чтобы привлечь мужчину. Совсем. Ты как старая библиотека: никому неинтересная, пыльная и сухая, как страницы твоих учебников. И ноль удовольствия. Вот парня нормального у тебя никогда не было, верно? Сколько тебе, 18?       Он наклонился к самому её уху, и Тереза почувствовала, как по позвоночнику пополз липкий холод.       — Но я могу это исправить. Считай это благотворительностью. Я тебе устрою отличный секс — такой, после которого ты забудешь, как пишутся формулы, — а ты мне за это отдашь свои конспекты. Договорились? Ты же у нас отличница, тебе не жалко.       Тереза молчала. Она чувствовала, как в желудке неё что-то шевелится, холодное и липкое. В углу комнаты замерла Эмили — живая Эмили, которая вдруг стала казаться неестественно тихой и безразличной.       — Убирайся, — со сталью в голосе сказала Тереза.       Брайан хмыкнул, потянулся к её тетради, его пальцы — широкие и красные — накрыли её аккуратный почерк.       — Да ладно тебе, не строй из себя монахиню...       Тереза резко вскочила. Стул с сухим треском отлетел назад. В ту секунду ей показалось, что воздух в комнате выкачали насосом. Она не ударила его. Она просто посмотрела ему прямо в глаза — а есть ли дно у бездны?       — Если ты не выйдешь через три секунды, — прошептала она, и в её глазах на мгновение вспыхнуло нечто такое, чего Брайан не смог бы найти ни в одном учебнике по криминалистике, — я сделаю так, что "хорошая работа" станет единственным, о чем ты сможешь мечтать до конца своих дней. И поверь, секс тебе больше грозить не будет. Никогда.       Брайан отшатнулся. Наглый румянец сполз с его лица, оставив грязные пятна. Он что-то буркнул про «сумасшедшую суку» и почти выбежал за дверь.       Эмили, стоявшая у окна, побежала за Брайаном.       — Тесс, ну зачем ты так... он же просто шутил...       Тереза не ответила. Она подхватила свой блокнот и вышла из комнаты. В ту ночь она просидела на бетонных ступенях до рассвета, вдыхая холодный ночной воздух и пытаясь заглушить надоедливый гул в ушах.

***

      Эмили сидела на краю моего учительского стола, беззаботно болтая ногами. На ней была форма академии. Она выглядела как прежде: золотистые волосы, идеальный профиль, та самая внешность, за которую Тереза когда-то готова была отдать половину своей жизни.       — Знаешь, Тесс, — сказала она. Её голос не изменился, он все еще пах клубничным блеском для губ. — Ты ведь никогда не хотела быть учителем. Ты просто прячешься за спинами этих детей, как самая настоящая трусиха. Я хотела эту жизнь. Я хотела этот покой. А ты получила его только потому, что я мертва.       Эмили обернулась ко мне полностью.       Там, где должна была быть аккуратная скула и нежная кожа, зиял рваный каньон, заполненный влажной, серо-розовой кашей. Осколки черепной кости, острые и белые, как осколки белого фарфора, торчали из этой массы, перепутанные с пучками золотистых волос в густой, запекшейся грязи. Левый глаз отсутствовал, вместо него лишь темная, склизкая воронка, откуда продолжало вытекать что-то жирное и липкое.       Лавлесс попыталась моргнуть, зажмуриться до боли, но Эмили не исчезла. Она наклонилась ближе, и Тереза услышала хлюпающий звук — отвалившийся кусок мозга упал ей на плечо.       — Ты завидовала моей внешности? — Эмили хрипло рассмеялась. — Ну, посмотри на меня теперь. Под этой кожей — только гной. Теперь мы одного цвета, Лавлесс. У нас одна палитра.       Она протянула руку — чистую, с безупречным маникюром — и коснулась моей щеки. Её пальцы — кусочки льда.       — Мы теперь одинаковые. Только ты слышишь мой голос. Это хорошо. Ты всё ещё пытаешься оправдаться перед этим мальчишкой, Стилински. Думаешь, он увидит в тебе человека, если ты заставишь его прочитать Камю? Он видит только то, что вижу я. Ты — пустой патрон. Осечка.       Эмили наклонила голову ещё сильнее, так что её хлюпающая сторона оказалась в сантиметре от моего лица.       — Скажи мне, Тесс... кофе всё ещё кажется тебе вкусным? Или ты пьешь его только для того, чтобы почувствовать горечь?       Тереза проснулась в холодном поту. Кашель разрывал легкие, будто она действительно вдохнула горсть пыли.. В кабинете было темно, а на столе лежала работа Стайлза.       Лавлесс сунула руку в карман, доставая золотую зажигалку с изображенной на ней русалкой.       — Слишком много дешевого американо. Эмили, ты мертва, а мертвые не болтают ногами на столах. Они занимают место в архивах.       Тереза открывает блокнот, берет ручку и начинает писать план урока или отчет — что угодно, чтобы занять мозг структурой. Но рука всё равно выводит на полях маленькую, едва заметную букву «Е», которую она тут же заштриховывает так плотно, что бумага под стержнем рвется.