Список литературы на лето

«Я в первый раз раскрыл свою душу навстречу ласковому безразличию мира. Я постиг, как он подобен мне, как он мне брат, и почувствовал, что я был счастлив и всё ещё сочувствую счастью». — Альбер Камю       В этой школе нет постоянного директора. Местная больница часто переполнена ранеными людьми, а улицы пахли старым прогнившим бинтом, который забыли поменять: сыростью, медью и застоявшимся страхом. На лица людей не падал солнечный свет.       Сжимая ремень своей сумки, Тереза напряженно всматривалась в крышу старшей школы Бэйкон Хиллс. Грудная клетка становилась все уже и теперь каждый вдох чувствовался ударом под дых.       Тереза, если ты начнешь расследование, кто-то начнет копать под тебя, подумала Лавлесс, судорожно покусывая сухие губы. Язык прилип к небу. Нужно попить воды, но ноги стояли на месте, как вкопанные в бетон столбы.       Лавлесс обернулась. Стилински что-то вколачивал в уставшего Макколла, размашисто вбивая кулак в раскрытую ладонь. Скотт лишь вяло качал головой, его лицо выражало ту степень скепсиса, которая обычно граничит с полным изнеможением, но Стайлз продолжал «чеканить» свои аргументы, будто пытался выбить искру из собственного тела.       Когда взгляд Скотта встретился со взглядом Терезы, Стилински остановился, сначала возмутился, что тот не слушает, а потом проследил за взглядом Макколла и побледнел.       — Я ж тебе говорю, что-то здесь не так! - Стайлз не старался скрыть своего возмущения.       Скотт помотал головой, положил руку товарищу на плечо и повёл того в школу. Они ещё оглядывались, но Макколл постоянно одергивал Стайлза, подталкивая того в спину.       Тереза почувствовала наэлектризованный воздух. Ноги обрели силу и помогли ей добраться до класса, где уже начался урок литературы.       — Черт, поверить не могу… Мисс Лавлесс, почему у меня В+? - Стилински выглядел раздраженным и требовательным одновременно.       — По-моему, я ясно выразилась там, в своих заметках, - Тереза сухо кивнула на листок с вчерашним сочинением. - Стилински, нужно просто лучше стараться, а не списывать у Лидии.       Лавлесс кивнула в сторону рыжеволосой девушки с большими глазами. Лидия, не обращая внимания, что-то записывала в свой блокнот, полностью поглощена своим занятием. Тереза сделала ей замечание, Мартин отложила блокнот и с явным раздражением усмехнулась Лавлесс.       Никогда не принимай на свой счёт злых подростков. Они живут свою жизнь, которой на данный момент сильно ограничены. Худший кошмар.       — Проклятье, отец меня прибьёт… - Стилински с разочарованием смотрел на свою работу и в конце концов он резким, рваным жестом отшвырнул их на край стола. Бумага, подхваченная сквозняком из распахнутых окон, зависла в воздухе и с шелестом медленно приземлилась на пол.       Тереза помогла поднять бумаги недовольному Стайлзу.       — Если хотите, можете пересдать, - пожала плечами Тереза. — И ваш отец ни о чем не узнает. Если, конечно, вы готовы признать, что этот текст — не финальный вариант, а всего лишь черновик.       Стилински прищурился, глядя на Лавлесс. В этот момент узкий солнечный луч, проникший сквозь незашторенное окно, упал прямо на его лицо. Правая сторона головы Стайлза оказалась ярко освещена, резко контрастируя с левой, оставшейся в тени. Из-за прямого света его зрачок сузился до точки, а кожа на освещенной щеке стала выглядеть почти прозрачной.       — А что мне еще сказать? Я написал всё, что думал в тот момент, - Стилински нервно проморгался, вскидывая рукой на свою работу. — Что еще я должен был добавить?       Тереза выпрямилась и прошла к доске. Она остановилась у края своего стола, слегка прислонившись к нему бедром, и медленно обвела класс внимательным взглядом. Скотт, сидевший в левом ряду, изменил позу, выпрямив спину; его лицо выражало сосредоточенность, вызванную общим напряжением в кабинете. Ученики сидели тихо, застигнутые врасплох тем, что Стилински получил «B+», а новая учительница не поддалась на его попытки вызвать её на словесную дуэль.       Взгляд Лавлесс задержался на Лидии, которая тянула руку. Несмотря на высший балл, в ее взгляде читался вызов.       — Но судя по тому, как сухо и холодно Камю описывает состояние Мерсо, у меня возник вопрос. Можно ли утверждать, что он сознательно отказался от «социальной игры»?       Тереза усмехнулась. Наконец и с тобой познакомимся, мисс Мартин.       — Что вы имеете в виду, мисс Мартин?       — Ну, Камю прямо говорит: Мерсо не плачет на похоронах матери, не клянется Мари в любви, не изображает раскаяние перед судьями, — Голос Лидии звучал чисто и уверенно. — Общество принуждает его играть, но он каждый раз отступает, оставаясь верным своим... принципам? Или это просто патология? Не хочет ли Камю сказать, что для банального функционирования мы обязаны играть в эту игру, иначе она нас съедят, как съели Мерсо?       Тереза прислонилась бедром к столу, скрестив руки на груди. Воздух в кабинете начал наэлектризовываться.       — Вы затронули самую суть, Лидия. Но вы кое-что упустили, — Тереза сделала паузу, давая тишине загустеть. — Видите ли, Камю любил писать об одной и той же идее в романах и эссе. И «Миф о Сизифе» — это не просто философский трактат, это инструкция к «Постороннему». В первой части Мерсо действительно не играет. Но во второй, в камере, он размышляет и понимает: он прожил жизнь аутентично. Он не ошибся.       — Но он умирает, — парировала Лидия. — Разве это не проигрыш?       — В том-то и дело, что нет, — Тереза чуть заметно улыбнулась, и в её глазах мелькнула опасная искра. — Игра — это иллюзия того, что у жизни есть смысл, которому нужно следовать. Стадо верит в смысл. Судьи верят в смысл. Его судят не за убийство араба, Лидия. Его казнят за «отсутствие смысла». Но для Мерсо он поступил правильно. Он умер счастливым, потому что Камю призывает жить абсурдом. В жизни нет смысла, и признать это — единственная честная позиция.       Лидия нахмурилась, пытаясь сопоставить это со своей логикой.       — Как это тогда связано с Сизифом? Если он принимает наказание и становится счастливым, разве он не начинает играть в игру, навязанную богами?       — Нет, Лидия. В этом главная разница. А Сизиф не борется с наказанием, как классический герой типа Одиссея. И он не принимает его со смирением святого, как Христос на кресте, шепчущий: «Да будет воля Твоя». Сизиф — первый абсурдный герой. У него нет причин быть счастливым, но он выбирает быть им. Он смеется в лицо богам.       Тереза сделала шаг к Лидии.       — Представьте сценарий. Я похищаю вас и запираю в подвале, потому что хочу, чтобы вы страдали. - Произнесла Лавлесс вкрадчивым голосом. — Если вы закричите от боли или начнете умолять меня о смерти — я выиграла. Моя игра сработала. Но если вы начнете смеяться? Если вы найдете способ быть счастливой в этой клетке? Тогда моё наказание становится совершенно бесполезным. Я теряю над вами власть.       Лидия молчала. Она смотрела на Терезу, и в её голове медленно выстраивалась новая, любопытная картина мира.       — Святые играют в игру, потому что у них есть Бог, — закончила Тереза. — А абсурдный герой свободен, потому что он знает: никакой игры вообще не существует. Есть только ты, камень и гора. И твоя воля не дать этой горе тебя раздавить.       Тереза поправила воротник своего пиджака, восстанавливая дистанцию.       — Вы блестящий аналитик, Лидия. Но иногда, чтобы понять истину, нужно перестать искать логику в правилах и признать, что правил нет. Свобода начинается там, где заканчивается надежда на смысл.       Лидия медленно кивнула.       — Счастливый Сизиф... — прошептала Лидия.. — Это самая жестокая форма бунта, которую я когда-либо встречала.       Стайлз начал лихорадочно чеканить колпачком ручки, заполняя паузу серией резких, механических звуков       — Я понял, почему он это сделал, — произнес Стайлз. В его голосе не было иронии. — Если социум порицает Мерсо за то, какой он есть, то его убийство на пляже — это не случайность. Это бунт.       Тереза перевела взгляд на Стилински, ожидая продолжения.       — Он убивает человека с особой жестокостью не ради самого процесса, — продолжал Стайлз, возбужденно жестикулируя руками. — Пять выстрелов — это его способ дать отпор системе, которая пытается навязать ему чувства. Это единственный способ убедиться в том, что он действительно «другой». Он разрушает себя и чужую жизнь, чтобы окончательно разорвать договор с обществом. Для него эшафот — это единственный честный финал, потому что там ему больше не нужно притворяться.       — Вы правы, Стилински, — тихо ответила она. — Мерсо выбирает аутентичность через деструкцию. Он предпочитает быть мертвым оригиналом, чем живой копией. Жду ваш новый вариант в четверг.       Стайлз покорно кивнул, убирая ручку. Сейчас в его голове взорвался целый фейерверк и он отчаянно пытался удержать самую яркую искру.       Скотт, заметив, что напряжение в плечах друга исчезло, расценил это по-своему. Он решил, что Стайлз просто успокоился из-за возможности пересдачи. Макколл широко улыбнулся и подбадривающе похлопал товарища по плечу, радуясь за него.       Тереза перевела взгляд на радостного Скотта.       — А вы, Макколл, не спешите праздновать. — Тереза скользнула взглядом по его работе, где краснела отметка «D-». —Попробуйте хотя бы раз не «играть в лакросс», а написать то, что вы действительно думаете о праве быть «другим».       Улыбка Скотта мгновенно погасла. Он застыл, чувствуя, как в горле встает комок, а рука на плече Стайлза непроизвольно сжимается. Они переглянулись. В глазах Стайлза горел нездоровый огонь предчувствия, а Скотт лишь глубже втянул голову в плечи.       — А может ты и прав… - пробормотал Скотт. — Что-то тут явно не так.