Chasing Meaning.

      Водитель такси привез Бакуго в один из старых районов Токио. За окном было подозрительно тихо, не было обычной городской спешки.       Машина остановилась около одного из старых традиционных домов. Дому лет пятьдесят. Стены деревянные, крыша крыта черепицей, кое-где мох. Сад зарос, но в этом есть своё обаяние.       На входе стоял Киришима, переписываясь с кем-то по телефону. Казалось что парень не выпускает гаджет из рук вообще. Эйджиро услышал шаги и поднял голову: — Бакубро, привет! Как тебе? — Эйджиро обвел пространство вокруг себя и лучезарно улыбнулся. — Ну и дыра, — цыкнул Кацуки без энтузиазма.       Киришима обиженно сопит. — Между прочим, мы с Мидорией две недели искали! Ты вообще представляешь, сколько стоит аренда в Токио? А тут хозяин — старик, ему главное, чтобы дом не пустовал. Сдали за копейки! — Старик просто не видел, что вы тут устроите, — пробурчал Бакуго и пошел внутрь. Киришима последовал за ним.       Внутри дома — классический съёмочный бедлам.       Мэй уже разложила свои штативы и ползает по полу, пристраивая камеру под каким-то невозможным углом. Казалось еще немного и девушка что то себе сломает, изворачиваясь, в попытках найти идеальный кадр. — Детка хочет снимать снизу! Чтобы Хару казался большим! Нет, маленьким! Нет, большим! Я ещё не решила! — Ты можешь просто поставить камеру по человечески? — стонет Джиро, пытаясь распутать километр проводов. — Я не человек, я гений!       Каминари пытается помочь Джиро с проводами и запутывает их ещё больше. — Каминари, отойди. — Я помогаю! - возмутился Денки. — Ты мешаешь. Сядь в угол и молчи. — Понял. Сижу. Молчу.       Он отошел в угол и тут же опрокинул стопку пустых коробок. Грохот. — КАМИНАРИ!       Кацуки закатил глаза и сел на единственный прилично выглядящий диванчик, доставая знатно помятый сценарий. Вероятно, когда мять будет уже больше некуда, Бакуго его сожжет.       Момо и Очако раскладывают костюмы на старой татами. Момо хмуро разглядывает свитер Хару. — Он выглядит... как будто его носили лет десять не снимая. — Так это же хорошо! — Очако радостно тычет пальцем. — Хару бедный, у него нет денег на новую одежду! — У него отец — успешный актёр. Он не бедный. Он просто... не хочет лишний раз просить. Ты что, вообще не читала сценарий?       Очако нервно захихикала, игнорируя вопрос.       В углу Изуку пытается починить протекающий кран на кухне. Эйджиро замечает тщетные попытки и подбегает к Мидории что бы помочь. — Мы договаривались снимать кино, а не сантехнику чинить, — ворчит Киришима. — Зато бесплатно! — оптимистично отвечает Изуку. — Представь, сколько бы мы отдали за студию! — Я представляю, сколько мы отдадим за ремонт, если устроим потоп.       Кран со скрипом закручивается, течь останавливается. Киришима и Мидория дают друг другу пять.       Открывается входная дверь. Шото заходит с двумя пакетами из комбини и ставит их на столик. — Я купил онигири и кофе. Кто голоден — подходите.       Команда радостно набрасывается на еду. Шото раздаёт онигири, попутно оглядывая дом. — Сильно критично? — спрашивает он буднично, подмечая старую крышу и пожившую свое мебель. — Мы всё проверили! — докладывает Изуку. — Только кран немного подтекал, но мы починили. — Хорошо. Спасибо.       Тодороки достает ноутбук и сверяется со сценарием. — Сегодня снимаем вступление, — Шото окинул команду взглядом. — А где Сато? — Он немного опаздывает, сказал что скоро будет, — пробурчал Мидория допивая остывший кофе. — Хорошо, — вздохнул режиссер. — Тогда давайте гримироваться, думаю успеем.       Момо и Урарака кивнули. — Бакуго, пошли, — Яойорозу развернула рулон с кисточками и достала увесистую косметичку.       Кацуки нехотя поднялся и подошёл к импровизированному гримёрному уголку — старому трюмо с потрескавшимся зеркалом, которое Момо застелила одноразовой плёнкой. — Садись, — скомандовала она, доставая тональный крем.       Актер плюхнулся на стул, скрестил руки на груди. В зеркале отражалось его недовольное лицо. Это, пожалуй, была самая нелюбимая часть съемочного процесса. — Только давай быстро. Терпеть не могу, когда мне лицо мажут. — Потерпишь, — спокойно ответила Момо, уже нанося базу. — Хару должен выглядеть бледным и уставшим. У тебя слишком здоровый цвет лица. — Это плохо? — Для роли — да.       Очако хихикнула, раскладывая рядом какие-то баночки. — Ты прям как маленький, Бакуго. Веди себя прилично. — Завали, Круглолицая. — Очень приличное поведение, — прокомментировала Момо, не отрываясь от работы. — Закрой глаза.       Бакуго недовольно вздохнул, но подчинился. Момо быстрыми движениями нанесла тон, растушевала тени под глазами — так, чтобы лицо казалось осунувшимся, но не карикатурным. — Готово. Можешь смотреть.       Кацуки открыл глаза и уставился в зеркало. Из отражения на него смотрел кто-то... другой. Черты те же, но лицо — вымотанное, с залёгшими тенями. Как будто он не спал неделю. — Неплохо, — признал он нехотя. — Я знаю, — Момо уже убирала кисти. — Очако, проверь костюм ещё раз. Свитер должен сидеть мешковато. — Уже! — Очако подскочила, одёрнула на Бакуго старый растянутый свитер. — Идеально. Выглядит так, будто он с чужого плеча. — Потому что он с чужого, — буркнул Бакуго, осматривая потертую одежду. Совершенно не в его стиле и вкусе. Это и к лучшему, возможно поможет вжиться в роль, а не играть самого себя. — Вот и отлично.       В комнату заглянул запыхавшийся Сато Кендзи — актёр, игравший отца. — Прошу прощения за опоздание! Пробки.       Шото кивнул. — Ничего. У вас ещё есть время на грим. Момо? — Сделаем, — Момо уже доставала новые кисти. — Сато-сан, садитесь.       Пока Яойорозу колдовала над лицом Сато, Шото подошёл к Бакуго. Тот стоял у окна, разглядывая заросший сад. — Нервничаешь? - Бакуго даже не обернулся. — С чего бы? — Первая сцена на новой локации. Новый подход. Всё вместе. Бакуго хмыкнул: — Я не нервничаю. Я злюсь. — На что?       Кацуки повернулся. Посмотрел на Шото — пристально, изучающе. Бакуго казалось, что Шото стоит из себя недалекого, раз так и не смог понять причину злости актера. — На твоего ебучего персонажа. Он меня бесит. Сидит, терпит, улыбается. Я бы на его месте давно разнёс этот дом к чёртовой матери.       Шото задумался. — Ты — да. А он — нет. В этом разница. — Я знаю. Поэтому и злюсь. Потому что не понимаю, как можно не разнести.       Шото ничего не ответил. Просто смотрел на него — спокойно, без осуждения. — Ладно, — Бакуго отлепился от окна. — Погнали. Сделаем это.       Расставились. Мэй наконец определилась с углом — камера смотрела на Хару слегка снизу, делая его одновременно маленьким и напряжённым. Каминари проверил уровни звука. Изуку встал за спиной Шото с распечаткой сценария.       Сато Кендзи занял место за дверью. Его шаги должен был включать Денки с ноутбука. — Сцена первая, дубль первый, — объявил Изуку. — Тишина на площадке.       Бакуго сидел за низким столиком. Тетрадь перед ним. Ручка в руке. Он писал — быстро, резко, как привык всё делать. Плечи напряжены. Челюсть сжата.       Шаги за дверью. Громкие. Тяжёлые. Бакуго замер. Слишком резко, словно зверь, готовый к прыжку.       Дверь открылась. Вошёл Сато — массивный, с тяжёлым взглядом. Про таких говорят - тяжелая аура. Сато встал над Хару. — Ты снова писал.              Бакуго поднял взгляд. В глазах — чистый, незамутнённый вызов. — Я готовился к экзамену, - голос прозвучал агрессивно. Сато, следуя сценарию, усмехнулся: — Ты врёшь. Я знаю, когда ты врёшь.       Кацуки смотрел на него. Взгляд не ломался, челюсть ходила желваками. Казалось, ещё секунда — и он вскочит. — Стоп, - голос Шото разрезал тишину. Бакуго выдохнул, откинулся назад. — Что?! Что опять не так?!       Тодороки встал и подошёл ближе. — Ты играешь не Хару. Ты играешь себя. — Я играю человека, которому страшно! — Нет. Ты играешь человека, который готов драться. Хару не готов. Он даже не думает о драке. Он просто... ждёт. Когда это закончится. Он пустой внутри. Понимаешь? Пустой.       Бакуго вскочил. — Пустой — это скучно! Кому интересно смотреть на пустого?! Зритель хочет видеть борьбу! — Зритель хочет видеть правду. А правда в том, что некоторые люди не борются. Потому что у них не осталось сил. — Это не правда! Это твоя выдуманная херня!       Шото помолчал. Долго думал о том, как донести до Кацуки свое видение и сел напротив Бакуго, прямо на пол. — Можно тетрадь? — Чего?! — Тетрадь. И ручку. Дай сюда.       Бакуго, всё ещё на взводе, швырнул ему тетрадь. Шото поймал и положил перед собой. Взял ручку. — Смотри. Я покажу. Один раз.       Режиссер сел за столик. Выпрямил спину, но плечи опустил — не сломленно, а буднично, как сидят люди, которые давно привыкли к тяжести. Взял ручку и начал писать что-то в тетради — медленно, без эмоций. Взгляд — только в текст, ничего вокруг. — Включай шаги, — сказал он, не поднимая головы.       Каминари нажал кнопку. Шаги за дверью. Громкие. Тяжёлые.       Шото замер. Не театрально, не резко. Просто перестал двигаться. Ручка застыла над бумагой, взгляд — в тетрадь, дыхание — ровное, но очень поверхностное, как будто он экономил воздух.       Шаги приближались, он не шевелился. Вообще. Только пальцы, державшие ручку, чуть побелели.       Дверь открылась. Сато вошёл. — Ты снова писал.       Шото поднял взгляд. Медленно. Очень медленно. Не с вызовом — с усталой готовностью. Как поднимают взгляд на человека, который сто раз тебя ломал и сломает снова. — Я готовился к экзамену.       Голос ровный, без эмоций, без попытки защититься. Просто констатация факта. Ложь, которая даже не пытается быть правдой.       Сато усмехнулся. — Ты врёшь. Я знаю, когда ты врёшь.       Шото смотрел в упор. В глазах — ничего. Пустота - не страшная, не трагичная. Просто... ничего. Как будто внутри выключили свет. — Тогда почему ты спрашиваешь? — тихо. — Если и так знаешь.       Сато замер. Это была импровизация — в сценарии такой реплики не было, но он был опытным актёром и мгновенно подхватил. — Потому что хочу услышать, как ты это скажешь. Своими словами. Скажи мне, что ты никто.       Тодороки молчал. Смотрел на него, затем опустил взгляд. — Я... — он осёкся. Как будто слово застряло в горле и не давало вздохнуть. — Я никто.       Сато кивнул. Развернулся и вышел, хлопнув дверью.       Шото остался один. Сидел неподвижно смотря на недописанные строки. Потом медленно, очень медленно разжал пальцы. Ручка упала на бумагу. Он посмотрел на свою ладонь — на ней остались красные следы от ногтей.       И вдруг — еле заметно — уголок его губ дрогнул. Не улыбка, скорее горькая усмешка. Как будто Хару смеялся сам над собой: «Ну вот, опять. В сотый раз». — Как то так, — сказал Шото, вставая. Голос снова стал обычным, ровным. — Это не страх. Это жизнь со страхом. Большая разница.       В комнате было тихо. Даже Мэй перестала возиться с камерой.       Бакуго смотрел на него. Что-то в его лице изменилось — не жалость, а... понимание? Раздражение пополам с нежеланием признавать, что Шото прав. — Ты щас выглядел как робот, у которого села батарейка. - Шото моргнул. — Это комплимент? — Это значит, что я понял. Дай сюда.       Он забрал тетрадь. Сел обратно, смотря в стену и переваривая увиденное. — Но знаешь что, Половинчатый? Твой Хару всё равно бесит. Потому что он даже не пытается. А я не могу играть тех, кто не пытается. — А ты не играй «не пытается». Ты играй «пытался, но устал», это другое.       Бакуго задумался. Покрутил ручку в пальцах. — Пытался, но устал, — повторил он. — Ладно, попробуем.       Мидория снова встал перед камерой с кинохлопушкой. — Сцена первая, дубль второй, — объявил Изуку. — Поехали.       Бакуго сидел за столиком. Писал медленно, без прежней агрессии. Плечи опущены, взгляд — в тетрадь.       Шаги за дверью.       Он замер. Плавно. Просто перестал двигаться, словно статуя. Дыхание стало поверхностным.       Дверь открылась. В кадре появился Сато.        — Ты снова писал.       Бакуго поднял взгляд. Медленно, с усталой готовностью. — Я готовился к экзамену. - голос ровный. Без защиты. Без агрессии. Просто слова.       Сато усмехнулся. — Ты врёшь. Я знаю, когда ты врёшь.       Бакуго смотрел на него. В глазах — пустота. Как будто внутри выключили свет. — Тогда почему ты спрашиваешь? — тихо. — Если и так знаешь.       Сато подхватил, как и в прошлый раз: — Потому что хочу услышать, как ты это скажешь. Своими словами. Скажи мне, что ты никто.       Бакуго молчал. Изучающе посмотрел и опустил взгляд: — Я... — слово застряло. Он сглотнул. — Я никто.       Сато кивнул. Развернулся и вышел, хлопнув дверью.       Бакуго остался один. Сидел неподвижно, на лице не дрогнул ни один мускул. Потом разжал пальцы, ручка выпала и вместо нее на ладони показались красные следы от ногтей. И усмехнулся - горько, еле слышно, как будто сам над собой. — Снято! — голос Шото прозвучал громче обычного.       Тишина. Все смотрели на Бакуго. Изуку прикусил губу, как делал всегда, когда нервничал или был впечатлён. Киришима выдохнул первым: — Бро... это было... — Завались, — Бакуго встал, потянулся. — Нормально?       Шото смотрел в монитор. Перемотал назад и пересмотрел только что снятый отрывок. В глазах - удовлетворение. — Хорошо. Очень хорошо. Перерыв десять минут.       Бакуго кивнул и вышел на крыльцо. Он достал сигарету, пытаясь закурить, но руки предательски дрожали. «Я никто»       Он сам не ожидал, что скажет это так. Что это прозвучит... правдиво.       Дверь скрипнула. Бакуго обернулся — девушка с очень знакомыми чертами внешности. Он стояла на крыльце, кутаясь в лёгкий кардиган. — Можно? — она кивнула на место рядом. — Стоять можно. Сидеть негде.       Она встала рядом, молча всматриваясь в заброшенный сад. — Хорошая сцена, — сказала она наконец. — Ты... играешь его живым. — Это плохо? — Это редкость. Обычно таких персонажей играют жертвами. Шото написал жертву, наверное потому что питает к нему только сочувствие. А благодаря тебе к Хару появится уважение.       Бакуго затянулся. — Откуда вы знаете? — Знаю что? — Как играют таких персонажей, вы же не актриса.       Фуюми улыбнулась краешком губ. — Шото... он снимает это кино не просто так. Для него это важно. Очень. Если ты это поймёшь — поймёшь и его. — Он мне не загадка, чтобы его разгадывать. — Конечно. Просто... дай ему время. Он сам расскажет. Когда будет готов.       Она развернулась и ушла внутрь. Бакуго остался на крыльце, докуривая.       Съёмки закончились в седьмом часу. Отсняли три сцены, две из которых Бакуго сыграл с ходу. Команда вымоталась, но была довольна. — Так! — Киришима хлопнул в ладоши. — Первый съемочный день — это надо отметить! Изакая? — Да! — хором ответили Каминари и Мэй. — Я только за, — Джиро потянулась. — У меня всё тело деревянное. — Мы с Очако ненадолго, — кивнула Момо.       Изуку посмотрел на Шото: — Ты с нами?       Тодороки качал головой, уже открывая ноутбук. — Я останусь. Материал посмотрю. — Шото... — Идите, правда. Я в порядке.       Киришима вздохнул и повернулся к Бакуго: — А ты? С нами?       Бакуго посмотрел на Шото. Тот уже уткнулся в экран, не замечая никого вокруг. — Не надо меня в свои пьянки втягивать, придурки. Домой поеду.       Киришима переглянулся с Изуку, тот лишь пожал плечами. — Ладно, тогда мы пошли.       Команда засобиралась. Фуюми на выходе обернулась, посмотрела на Шото, потом на Бакуго. Ничего не сказала и просто вышла.       Дверь закрылась, в доме стало неуютно тихо.       Шото сидел за столиком Хару, ноутбук перед ним. Бакуго стоял у окна, крутил в пальцах незажжённую сигарету. — Чего не уходишь? — спросил Шото, не отрывая взгляда от монитора. — Ну, — сказал Бакуго. — Показывай какой бред ты написал в сцене с матерью.       Шото поднял взгляд: — Ты собрался помогать мне? Сейчас? — Не задавай идиотских вопросов. Я же остался, значит да. - Бакуго нехотя признал желание помочь.       Шото задумался, но развернул ноутбук к актеру. — Тогда садись, будем править.       Бакуго сел рядом, ближе, чем Шото ожидал. — Вот. Сцена, где мать говорит ему сдаться. У тебя Хару просто кивает, это херня. — Он соглашается, потому что устал спорить. - Шото громко вздохнул, надеясь что они с Бакуго как минимум сегодня не подерутся. — Нет. Он соглашается вслух, а внутри — злость. И он должен её показать. Не матери — зрителям. Взглядом, пальцами, сжатыми под столом, чем угодно.       Шото посмотрел на Кацуки с интересом: — Пиши.       Бакуго подвинул ноутбук к себе и начал печатать: «Хару медленно кивает. Пальцы под столом сжимаются в кулак. Мать не видит, зритель видит. Хару улыбается матери — пустой, послушной улыбкой. Мать выходит. Хару остаётся один. Разжимает кулак, на ладони — следы от ногтей».       Шото долго молчал, переваривая прочитанное. Затем поднял взгляд на Бакуго: — Это... хорошо. Очень хорошо. — Знаю. — Тогда почему ты не предложил это на репетиции?       Бакуго хмыкнул: — Потому что ты был занят — строил из себя ледяную статую. А я был занят — бесился. Так мы бы никогда не сработались.       Шото откинулся на стуле: — А сейчас? — А сейчас ты спросил. И я ответил — колоссальная разница.       Они смотрели друг на друга. В тусклом свете старого дома, среди чужой мебели и запаха пыли, что-то неуловимо менялось.       Где-то за окном проехала одинокая машина. Шото отвёл взгляд первым. — Ладно, Половинчатый. Давай дальше, у нас ещё куча сцен.