Alone (not) Lonely

(Say Yes To Heaven — Lana Del Rey)

If you dance, I'll dance,

And if you don't, I'll dance anyway

Give peace a chance

Let the fear you have fall away.

1.1.

Автобус пришёл через двадцать минут после того, как Тео перестал смотреть на время. Он стоял на остановке, прижимая рюкзак к груди и прижавшись к металлическому столбу. Фонарь над головой гудел. Мерцал. Раздражающе. Жёлтый свет падал на мокрый асфальт, и в лужах отражались огни города, которого Тео не видел — просто свет, размазанный по чёрной, мутной воде. Просто бессмысленное сверкание Остина, города молодёжи и крафтовых кофеен, на которое Тео смотрел не чувствуя ничего. Ветер дул с севера. Или с юга. Да и не важно это было, важно было что ветер был кошмарно холодным. Замёрзли пальцы и колени. И уши. Шапку Тео не носил чисто из принципа, она делала его и без того кудрявые волосы похожими на воронье гнездо. Он сунул руку в карман куртки — нашёл наушники, распутал их вслепую, сунул в уши. Нажал play наугад. «You stepped into a dark ride with cigarette smoke, feeling alright…» Kovacs. Плейлист «для отдыха» кажется. Он не помнил, и половины своих плейлистов. Когда-то он собирал их с недостойным для такого мелкого дела усердием, но сейчас ему плевать. Он чертовски сильно хотел спать. А ведь надо ещё перечитать конспект, и завтра вставать в пять утра чтобы через полгорода ехать в универ. Автобус подъехал. Двери открылись с тяжёлым шипением. Воздух внутри пах мокрыми куртками, чем-то подтухшим и дешёвым. Тошнотворным. Тео зашёл, приложил проездную карту, нашёл место у окна подальше от девушки с книгой и какого-то сопящего работяги в спецовке. Рюкзак на колени, на него теперь можно положить голову если он захочет. Стёкла автобуса запотели и крупные капли виднелись по низу окон, они сливались друг с другом и текли под резинку окна. Он прислонился виском к стеклу. Твёрдое. Холодное. Снова холодное. Омерзительно. Тео поёжился сильнее, кутаясь в лёгкую не по погоде куртку. Надо было всё-таки надевать пуховик, но опаздывая в универ Тео было не до тепла. Что ж, как известно за одежду лёгкую не по погоде он обязательно расплатится своим здоровьем. Автобус тронулся с старческим кряхтением, дрожа на каждых десяти метрах. Когда-нибудь по этому маршруту обязательно поменяют парк автобусов, и Тео не придётся трястись чувствуя как рвота подкатывает к горлу. «You've made your bed, now lie in it oh, oh, we're done, we're dead, stop hiding it oh, oh…» Окна. Фонари. Мокрый асфальт. Окна. Фонари. Мокрый асфальт. Город мелькал за стеклом, ослепляя на секунды и снова затемняя лица пассажиров, но Тео его не видел, да и не хотел видеть. Он смотрел на свою ладонь. Белую и тонкопалую. И у указательного пальца виднелась заусеница. Маленькая. Сухая если провести по ней подушечкой пальца. И если потянуть — будет больно, кровь, красная, тёплая, потечёт по кутикуле. И потом рана долго будет заживать. Он не стал тянуть её. Потому что это опасно, а не потому что не хотел. У него не было пластыря чтобы заклеить это безобразие. У него дома нет даже еды. Ну, ладно, возможно он драматизирует. Не то чтобы у него совсем не было еды. Пару картофелин в холодильнике. Кипяток. Соль. Сегодня сможет поужинать, и завтра позавтракать в целом. Вообщем можно прожить, если начать фотосинтезировать или освоить умение извлекать белки, жиры и углеводы из воды. Зарплату обещали через неделю. Но может отдадут, через две. Может, вообще когда бог подаст. Тогда надо будет купить блокноты. Два. Один в клетку, один в линейку. И ручку. Чёрную, гелевую. Та, что есть у него, пишет через раз, хотя Тео реанимировал её как мог. На самом деле этой кофейни стоило уволиться ещё в первый раз когда они задержали зарплату, но тогда ему бы пришлось искать новую работу. Тратить эмоциональные ресурсы. Непозволительная трата. «'Cause you are the devil you know, you know, you know oh, oh» Руки задели бумажку, торчащую из переднего кармана рюкзака. Тео вытащил его, развернул. Дрип-кофе. Пять пакетиков. Он даже не помнил, когда покупал. Вчера? Позавчера? Может он вообще его не покупал, а ему дали как сотруднику кофейни? Он не знает. Все дни сливались в кашу. Утро — практика в морге. День — лекции. Вечер — смена в кофейне. Ночь — не спать, учить материалы. Потом снова утро. Наверное когда он доучится всё станет получше. А нет, он знал что будет когда он доучится! Морг, тела, тела, отчёты, тела, тела, отчёты, автобус, дом. Потрясающее разнообразие. Впрочем разве это не было бы стабильностью к которой он всегда стремился? Так почему он чувствовал усталость только от одной мысли о повторяющейся изо дня в день работе. Тео не был уверен… Но где-то на краю сознания ему подумалось, что на самом деле он устал от Техаса, от Америки, от самого себя и от зелено-голубого шарика Земли. Фонари за окном казалось стали ярче, и голова и без того болящая непрерывно загудела, пульсируя тяжёлым пульсом в висках. Он закрыл глаза. Всего на минутку, он не уснёт, ему нельзя пропустить свою остановку. — В моём городе люди умирали так же тихо, как жили. Это была не мысль. Это был голос. Правда он не помнил чей, но он был странно знакомым. Автобус качнуло на повороте. Или не автобус. Немыслимо яркая вспышка света ослепила его даже через закрытые веки, прежде чем он понял что что-то поменялось. Холод. Мокрый. Противный. Он полз под курткой и мокрая одежда липла к телу. Это было странно. Тео попытался вдохнуть и вдохнул воду. Закашлялся. Вода! Вода была везде. В ушах. Жгла слизистую в носу. Кажется он захлебнул немного в лёгкие. И глаза, которые он широко распахнул болели будто в них насыпали песка, смотря на мир через мутную линзу воды. Он сел так резко, что мир поплыл перед глазами. И тут же потонул в чёрных точках. От ужаса или от того что он нахлебался воды? Неважно. — Какого…? Слово вышло хрипом. Голос чужой. Не его. Он сидел в ручье. Вода доходила до пояса. Рюкзак — в руках, он держал его даже во сне, даже… даже что? Плевать. Джинсы промокли насквозь. Кроссовки хлюпали. Куртка — холодная, мокрая, тяжёлая, как и футболка с рубашкой под ней. Ещё немного и может начаться гипотермия. Надо избавиться от мокрой одежды и в тепло. Он понимал той частью мозга, которая не билась в панике. Но в реальности его тело и реакции были так заторможены, так бесполезны. Он потёр глаза, будто это могло вытереть из них воду. Прямо перед ним на камне сверкала глазами в лунном свете статуя маленькой лисы, больше похожая на белку с пышным хвостом. И вода, бурлила, чуть дальше за этой лисой. Тео замер тяжело дыша. Всё это было не важно. Воздух! Воздух был другим! Не городским. Не спёртым воздухом автобуса, не запахом бензина, выхлопных газов, горячего асфальта и других запахов города. Воздух был холодным. Чистым. Он пах лесом и водой. И озоном. Свежестью после грозы. Тео медленно встал. Ноги ныли и всё тело потрясывало, но ему нужно было выйти из ручья. Просто выйти из холода раньше, чем тело замёрзнет ещё сильнее. Просто оказаться там где он не сможет захлебнуться. Перед глазами мелькали чёрные точки. Он сделал пару шагов, запнулся о каменный берег свалился больно ударяясь коленями, и бессмысленно вцепляясь в что-то на берегу. — Блять. — прохрипел он, чувствуя, как-то, во что он вцепился, больно сцарапало кожу на лбу. Кора. Шершавая. Живая. Под пальцами — тёплая. Слишком тёплая. Или это его руки замёрзли. Конечно это его руки замёрзли. Ствол тоненький, и хрупенький. Значит деревце. Он отпустил дерево и на автомате начал ощупывать себя, сидя на берегу. Он был мокрым и все конечности немели теряя чувствительность. Бесконечно обнадёживающая характеристика, при условии, что он всё ещё задыхался и практически ничего не видел из-за головокружения. Впрочем, главное, что вода больше не била по телу. Он опустил руки и подполз ближе к дереву прислоняясь к нему виском. Для начала стоило успокоить дыхание. Когда наконец-то сердце перестало пытаться вырваться из тела через желудок, он открыл глаза и вытащил замолкшие наушники. Провод зацепился за пуговицу на воротнике, и он дёрнул их вниз поправляя рубашку. Наушники упали ниже не вытащенные телефона что лежал в кармане джинс, и плюхнулись в песок. Тео не стал их поднимать, эти наушники пережили чай и кофе, уж песок точно переживут. Тео посмотрел вверх. Небо было фиолетовым. Ночное, с перистыми облаками сильно выделяющимися, закрывающими кристально чистое небо с отчётливо виднеющимися звёздами. С Млечным путём. Аквамариново-голубым млечным путём, который он видел бесчисленное количество раз, постоянно поражаясь его красоте. Взгляд скользнул ниже. Рядом, за низким каменным мостиком, виднелось большое, раскидистое дерево, но правее высились на тонком флагштоке флажки-рыбки, а под ним угадывались крыши. Окна в вертикальных полосках, светящиеся в ночи, и крыши. Жёлтые, похожие на соломенные. Дома. Деревня. Маленькая. Чужая. Знакомая. Он знал эти крыши, знал эти флажки, мостики и бамбуковые низенькие заборы вокруг домов. Он видел их на экране своего ноута. Сотни раз. Возможно, тысячи. В перерывах между лекциями. По ночам, когда не мог уснуть, после очередной смены, когда нужно было не думать об умирающих в палатах, а курить совсем нельзя. Конда. Деревня Конда. На острове Наруками, рядом с равниной Бяко. В Инадзуме. В Тейвате. Тео сидел на песке в промокших джинсах, в тяжёлой куртке, в кроссовках, которые хлюпали при каждом движении, и смотрел на деревню, которую знал только по картинкам на экране. Он ждал, что мир сейчас схлопнется. Что это сон. Что он проснётся в автобусе, прижавшись виском к холодному стеклу, и фонари за окном будут жёлтыми, и воздух будет пахнуть выхлопными газами, и можно будет доехать до дома, сварить картошку, заварить кофе, не спать до часу, а потом встать пораньше и ехать на другую сторону города, потому что у него нет выбора, потому что у него никогда не было выбора. Но мир не схлопывался. Он всё ещё сидел в мокрой одежде на берегу, и деревня рядом с ним не подёргивалась дымкой, и не было ничего странного, кроме самого факта наличия деревни рядом с ним, что могло бы разоблачить иллюзию. Тео открыл рот, медленно моргая. И не нашёл что сказать. Ветер качнул ветки деревьев. Листья зашелестели. Вдалеке, где-то сзади, на дороге, ведущей к деревне, послышались шаги. Или не шаги. Или ему показалось. Кто вообще будет ходить ночью? Ладно, надо признать много кто. Мир был слишком большим, слишком чистым, слишком настоящим, чтобы быть сном.