Не вовремя

      Старомест всегда встречал её так, будто ничего не произошло. Будто за его пределами мир не двигался быстрее, не становился тяжелее, не ломался где-то далеко — в каменных залах, где решают судьбы людей.Здесь всё оставалось прежним: запах соли, тёплый ветер с гавани и свет, который ложился на крыши так спокойно, словно время не умело торопиться. И именно этого сейчас не хватало Эйноре Таргариен после долгой недели в Штормовых землях, где везде был шум, разговоры и притворство — тишины и спокойствия. Единственное, что радовало после утомительной поездки, это то что она смогла провести время с подругами. Алина Дэйн подруга Эйноры была прямой, иногда даже слишком прямой. Она не умела смягчать слова — и не считала это нужным. Она говорила так, будто правда не требует упаковки, и именно это иногда спасало разговоры от лжи и разрушало иллюзии. Её густые темные волосы спадали на плечи тяжелой волной, словно не знали ни шпилек, ни попыток их укратить. При свете её глаза казались почти черными — глубокими, непроницаемыми, как ночная вода. Но днем в них появлялся иной свет: холодный, ясный, как далекая звезда, которая не согревает, но всегда указывает направление. Их дружба началась не сразу, а с долгих разговоров, и притирки характеров. Слишком честная одна и слишком осторожная другая. Другая её близкая подруга, Ирэн Аррен появилась в её жизни иначе — без объяснений и причин. Просто выбрала её и Эйнора не возражала. Она не задаваоа вопросов, не потому что ей было все равно. А потому что она давно поняла простую вещь: некоторые связи не объясняются — они либо работают, либо нет. Ирэн всегда тянуло к движению. К танцам, шуму залов, к разговорам, которые начинались случайно, но редко заканчивались там же, где начинались. Темно русые волосы которые всегда были убраны в аккуратные прически, и легкие платья придовали ей легкости, и не показывали прямоту ее характера сразу. В отличии от Алины Дэйн, её прямота была другой природы. Ирэн не спорила лоб в лоб, но не отступала от своих суждений. Эйнора же всегда слушала, слишком внимательно для человека, который просто «учавствует в разговоре». Потому что именно она замечала то, что другие пропускали: кто колеблется перед ответом, кто слишком быстро соглашается, а кто смотрит не на собеседника, а на того кто стоит за его плечом. Эйнору Таргариен-Хайтауэр редко воспринимали правильно с первого взгляда. И почти никогда — с первого возраста. Её лицо обманывало людей. Круглое, мягкое, с чертами, которые ещё не успели окончательно вытянуться, оно создавалo впечатление юности, которая задержалась дольше положенного. И это впечатление было ошибкой. Её волосы были светло-русые, не золото Таргариенов и не тёмный юг Хайтауэров. Словно кровь двух домов не спорила в ней, а выбрала компромисс. На солнце появлялся мягкий медный оттенок, в тени — холодный, почти пепельный. Глаза — зелёно-голубые, меняющиеся от света и настроения, будто не принадлежали одному состоянию мира. Именно это люди запоминали, даже если забывали всё остальное. Она не выглядела как Таргариен и не выглядела как Хайтауэр. Но в ней было достаточно от обоих, чтобы её невозможно было определить точно. И в этом было её преимущество. Её часто недооценивали. Слишком спокойная, слишком мягкая на вид, слишком «удобная», и именно поэтому ей доверяли. Люди легко рассказывали ей больше, чем собирались. Не потому что она спрашивала, а потому что рядом с ней казалось безопасно говорить. Эйнора не подстраивалась, она выбирала, как именно ей быть в каждой конкретной ситуации. И именно поэтому её нельзя было свести ни к мягкости, ни к жёсткости. Её мама Хелейна Хайтауэр когда-то сказала ей: «В этом мире девочкам прощают многое. Пока они не начинают думать, что это их выбор» Эйнора тогда не ответила, но запомнила, и вспоминала каждый раз, когда жизнь ей это доказывало.

***

Возвращение с помолвки Алины Дэйн и Берика Дондариона ещё жило в памяти — не как событие, а как ощущение. Помолвка должна была стать союзом, но стала проверкой. Кто с кем говорит. Кто кого слушает. И кто останется важным после того, как всё закончится. Лионель Баратеон запомнился ей особенно. «Смеющийся шторм». Слишком громкий, слишком прямой, слишком уверенный в том, что мир не имеет права его ограничивать. И всё же рядом с ним разговоры не рушились, они упрощались, становились легче — и потому опаснее. Он говорил так, будто слова не могли ранить. И именно поэтому они ранили бы сильнее, если бы он захотел. Эйнора тогда не почувствовала угрозы. Он казался понятным, может даже слишком понятным для их мира. Она помнила атмосферу на помолвке, как Алина спорила — прямо, без попытки смягчить слова, как будто истина не нуждалась в украшениях, даже если это был простой спор о погоде, или охоте. И как Берик Дондарион смеялся, принимая этот вызов, будто в этом и заключалась вся суть разговора. Они не пытались смягчить ситуацию, они оба были как клинки, которые пока не решили ударят ли он друг о друга, или будут смотреть в одну сторону.

***

О возвращении в Старомест никто не говорил как о событии — это было просто возвращение, как вдох после шума. Но в первый же вечер что-то изменилось. Слуги говорили тише, исьма приносили быстрее, дом двигался слишком собранно для спокойствия. — Где отец? Вопрос прозвучал спокойно, даже слишком. — Милорд, уехал в Королевскую Гавань. Срочно. Этого объяснения должно было хватить и оно почти сработало. Эйнора кивнула. — Понятно. Если отец уехал — значит, нужно. Если Королевская Гавань вызвала — значит, важно. Если ей не сказали больше — значит, не её дело. Логика была идеальной. И всё же ночью тело ей не поверило. Она проснулась резко, без сна, без звука, без причины. Просто внутри что-то сдвинулось. Комната была прежней, тихой, безопасной. Но ощущение — нет. Будто мир стал на полтона тише и этого хватило, чтобы появилось напряжение без имени. «Наверно, из-за отца» — мысль пришла быстро, удобно, логично. Она почти сама с собой согласилась. Но тело не согласилось до конца и это было хуже всего, потому что она привыкла доверять именно этому чувству. Она легла обратно не сразу, смотрела в потолок, пока ночь не стала снова, обычной ночью. Утром она всё же спросила за завтраком, спокойно, почти буднично: — Отец не отправлял письмо? Хелейна Хайтауэр подняла взгляд чуть медленее, чем обычно. — Отправлял, все в порядке. — ответила Хелейна — Королевские дела требуют его присутсвие. Эйнора кивнула, улыбнулась и вернулась к еде. Но внутри ничего не закончилось. Просто стало тише. Как звук, который ушёл за предел слышимости. И именно это тревожило сильнее всего, потому что у этого не было причины. И всё же оно оставалось. Позже она снова стояла у окна. Старомест жил привычно, слишком ровно, слишком спокойно. И впервые за долгое время ей показалось:это спокойствие не настоящее. Оно временное. Она не знала почему, но мысль уже сформировалась. Что-то приближается, и на этот раз — не к миру. А к ней.