Дневник Гермионы Грейнджер

Ночь за ночью Роза возвращалась в одно и то же состояние, где разум уже не сопротивляется усталости, но и не позволяет себе остановиться. Комната казалась чужой, будто она жила в ней не два года, а всего лишь заняла на время, как временное убежище от чего-то более страшного. Свет от палочки дрожал, отражаясь на страницах книг, которые она таскала из запретной секции, и каждый раз ей казалось, что Люмос не просто освещает текст, а выхватывает из него куски, оставляя остальное в тени, как будто знания сами не хотят быть найденными. Она читала. Сначала медленно, пыталась разобрать каждое слово, потом быстрее, почти жадно, перескакивая с абзаца на абзац, цепляясь за знакомые термины, за любые намеки. И каждый раз упиралась в одно и то же ощущение: она что-то упускает. Что-то важное стоит прямо перед ней, но будто накрыто прозрачной тканью, через которую видно очертания, но не смысл. В одной из книг она снова наткнулась на это. Не прямое объяснение, не описание, лишь отсылка, короткая и почти незначительная. Возвращение в прошлое. Словно автор не хотел развивать мысль или, наоборот, специально оставил ее незавершенной, зная, что тот, кто читает, либо поймет сам, либо не поймет никогда. Роза задержала взгляд на строчке дольше, чем обычно. Связь была, она это чувствовала, но не могла объяснить даже себе. Грелион, этот странный термин, который появлялся то тут, то там, будто случайно, и это возвращение в прошлое... они словно пересекались где-то вне текста, за пределами слов. Она закрыла книгу и на мгновение зажмурилась. Голова болела так, будто внутри нее кто-то медленно сжимал виски пальцами, не позволяя расслабиться ни на секунду, руки дрожали. Это уже не было легким напряжением от учебы, это было что-то глубже и тяжелее. Гриффиндорка знала почему: флакон стоял рядом. Бодрящее зелье, мутно переливающееся в стекле, казалось почти невинным, если не знать, что оно делает с организмом при постоянном использовании. Когда-то, еще в самом начале, когда это казалось всего лишь удобным решением, Роза наткнулась на упоминание бодрящего зелья в старом, потрёпанном справочнике по базовым эликсирам, который она взяла скорее из скуки, чем из необходимости. Там не было ничего пугающего на первый взгляд, только сухое описание эффектов и аккуратная приписка внизу страницы, написанная мелким, почти неразборчивым шрифтом. Говорилось о том, что при частом использовании зелье истощает нервную систему, нарушает естественные ритмы сна и бодрствования, вызывает резкие перепады энергии, после которых организм откатывается в состояние, куда более тяжелое, чем обычная усталость. Тогда она пробежала это глазами и почти не придала значения, потому что все это звучало слишком отдаленно, как чужая проблема, которая не имеет к ней отношения. Ей казалось, что она сможет остановиться в любой момент, что она контролирует ситуацию, и эти предупреждения написаны для кого-то другого, но не для неё. А досталось оно ей почти случайно, так глупо, что сейчас это даже злило. В один из дней, когда она задержалась после занятий, она помогала разбирать шкафы в кабинете зельеварения, куда складывали старые, неиспользуемые или списанные флаконы. Там было много всего, от почти бесполезных настоек до испорченных зелий, которые уже никто не стал бы применять, но среди этого хаоса она заметила несколько аккуратно закупоренных пузырьков с тускло поблескивающей жидкостью внутри. На них не было ярлыков, только едва заметная отметка, почти стертая временем. Она узнала состав по цвету и слабому запаху, который пробился сквозь стекло, и тогда внутри что-то неприятно дернулось, смесь сомнения и странного возбуждения от того, что у неё в руках оказалось нечто запрещённое, чужое. Роза не собиралась брать их сначала, правда не собиралась, но мысль о том, сколько времени она сможет выиграть, если будет бодрствовать дольше, постепенно вытеснила всё остальное. И в какой-то момент она просто сунула несколько флаконов в карман, убедив себя, что это временно, что это всего лишь на пару ночей, пока она не разберётся. Грейнджер знала, она уже чувствовала постепенно накапливающиеся последствия, но все равно пила каждую ночь. Сначала это было оправдано, нужно было время, больше времени, чем давал день. Потом это стало привычкой, а ещё позже зависимостью, не в прямом смысле, а в том, как разум начинает убеждать тебя, что без этого ты не справишься. Она сделала глоток, горечь разлилась по языку, спустилась в горло, и почти сразу тело отозвалось знакомым толчком, как будто внутри зажглась искра, заставляя мышцы напрячься, а сознание проясниться. На несколько часов этого хватало. Она потянулась к дневнику, который лежал рядом, неизменный, будто насмехаясь над всеми ее попытками. Обложка была холодной на ощупь, и каждый раз, когда она проводила по ней пальцами, ей казалось, что он живой, что внутри что-то есть, что-то, что не хочет открываться. Она пробовала всё, все заклинания, которые находила в книгах, осторожные попытки, затем более отчаянные, шепотом, потом почти в голос: ничего. Запирающие чары были сложнее, чем она думала. А ночь неумолимо подходила к концу, завтра, а точнее уже сегодня, был тяжёлый день и поспать все же требовалось. Когда на следующий день в комнате воцарилась тишина и последние шорохи отдохнувших подруг стихли, Роза осторожно прижала книги к груди и села за стол, стараясь не разбудить никого. Лунный свет пробивался сквозь узкие шторы, обдавая страницы слабым серебристым сиянием, и казалось, что сама ночь помогает ей сосредоточиться, скрывая её от чужих глаз. Девочка раскрыла первую книгу, затаив дыхание, и погрузилась в текст, ощущая, как привычная тревога и усталость смешиваются с дрожащим предчувствием того, что знание, которое она ищет, может быть не таким безопасным, как кажется. Роза моргнула, и слова на странице будто дрогнули вместе с её взглядом. Казалось, что строчка изменилась, перестроилась сама собой, хотя она только что читала её буквально мгновение назад. Она моргнула ещё раз, и уже другой абзац, который раньше казался простым описанием, теперь был чуть длиннее, с новыми словами, словно кто-то добавил их ночью, когда она спала, хотя спала ли она вообще. Грелион мелькал в тексте чаще, чем ей казалось правильным, будто книга сама пыталась привлечь её внимание к этим буквам, к этому слову, к этому явлению. Иногда она ловила себя на мысли, что страницу она уже читала вчера, а сегодня на ней другой текст, как будто кто-то втайне менял содержание. Каждое слово будто дрожало перед глазами, расплывалось и становилось неясным, а потом снова чётким, когда она пыталась сосредоточиться. Разум девушки сопротивлялся, шептал, что это невозможное, но она видела текст несколько раз и знала, что изменения не могли произойти без вмешательства. Однако она не вмешивалась, просто смотрела и моргала, пытаясь понять, где реальность, а где иллюзия. Чтение превращалось в странный танец между уверенностью и сомнением, где каждый абзац становился тестом её восприятия. Строчка, которую она считала знакомой, теперь выглядела чужой, и чем дольше она читала, тем сильнее внутри неё крепло ощущение, что книга жива, что она наблюдает за ней, что сама реальность вокруг начинает сгибаться и подстраиваться под слова на странице. Даже дыхание казалось не своим, а частью этой странной, дрожащей магии, которая тянула её глубже, заставляя терять грань между вчера, сегодня и завтра. Через нескольких недель безуспешных попыток, Роза не выдержала и после урока подошла к профессору, который вел заклинания. Сердце билось быстрее обычного, не только от усталости, но и от напряжения. Она заранее прокрутила разговор в голове, убрав все лишнее, все, что могло выдать ее. Она не скажет про дневник, не скажет про запретную секцию, не скажет про ночи без сна. И уж точно не скажет про Грелион и это странное упоминание о прошлом, которое не давало ей покоя. Роза задала вопрос максимально просто, как будто это обычный интерес и тот объяснил ей. Говорил спокойно, почти лениво, как говорят о чем-то очевидном. Существуют заклинания, которые могут запереть объект так, что открыть его сможет только тот, кто наложил чары. Иногда ключом становится слово, иногда жест, даже мысль, но в большинстве случаев это что-то глубоко личное. Роза слушала, сжимая пальцы, то есть она не сможет открыть его, если не узнает, что именно было использовано. Профессор спросил, зачем ей это, Грейнджер улыбнулась, стараясь выглядеть естественно и сказала, что ей просто интересно, что она хочет знать больше о редких заклинаниях. Он кивнул, поверил или сделал вид, что поверил. Она уже собиралась уйти, когда почувствовала на себе взгляд. И это был, как обычно, Скорпиус. Мальчик часто наблюдал за ней не стеснясь, после последнего диалога они не перекинулись даже парой слов. Он стоял чуть в стороне, и, судя по выражению лица, слышал достаточно. Малфой подошел ближе, и Роза ощутила, как внутри все сжалось, как будто ее поймали на чем-то неправильном и запрещенном, словно ребенка за кражей конфет, хотя он ничего конкретного не знал. — Ты выглядишь ужасно, — сказал он тихо, без насмешки, — Как будто давно не спала. Она дернулась, это попало слишком точно. И вместо того чтобы отмахнуться спокойно, она съязвила, почти грубо, защищаясь. Сказала что-то резкое, что-то, что не имело смысла, но звучало как отталкивание. Малфой замолчал и отступил, а она ушла, чувствуя, как внутри поднимается неприятное, липкое чувство. Зачем она так. Вечером подруги тоже начали замечать, они переглядывались, задавали вопросы, пытались вытащить из нее хоть что-то, но она отмахивалась, улыбалась, говорила, что все нормально, что просто много заданий. На уроках Роза ловила себя на том, что не слышит половины слов, текст в учебниках расплывался, строчки прыгали, и ей приходилось перечитывать одно и то же снова и снова. Ну а ночью все повторилось: книги, зелье, дневник. Она сидела на кровати, почти не двигаясь, и шептала слова одно за другим, перебирая варианты, как будто это была загадка, которую можно решить количеством попыток. Но снова ничего, только глухая и раздражающая тишина. И тогда мысль пришла сама собой. Та самая комната! Если где-то и есть зацепка, то она точно там. Долго не раздумывая она помчалась в запретную секцию. Коридоры ночью казались длиннее, чем днем, тени вытягивались, словно следили за ней, и каждый шаг отдавался в ушах слишком громко. Та самая маленькая комнатка с книгами и столом встретила ее пустотой и сыростью. Гриффиндорка обыскала все: каждый угол, каждую щель, провела руками по стенам, по полу, проверила даже все, даже неприметные, места. Ничего. Абсолютно ничего. Каждый раз, когда Роза пробовала новый неудачный способ открыть тетрадь, ей становилось все страшнее, не то, что боялась его не открыть, а то, что случится, если откроет. Если его так скрыли от чужих глаз и наложили сложные заклинания, то стоит ли оно того? Стоит ли того, что бы открыть? В глубине сознания сидела тихая мысль, что за закрытой обложкой скрыто не просто письмо или запись, а что-то живое, что-то, что нельзя будет вернуть обратно. Каждый раз, когда она касалась флакона с бодрящим зельем и поднимала дневник, в груди сжималось так, что казалось, дыхание застряло где-то между ребрами. Её разум настойчиво шептал, что это может быть опасно, что она даже представить себе не может, что ждёт на страницах. Иногда она закрывала глаза и пыталась представить, что там. В этом образе дневник был не просто книгой, он будто был дверью, которая откроется и выпустит что-то, чего она не сможет контролировать. Каждая попытка подобрать слово для открытия превращалась в игру с собственным страхом, что если она произнесёт его правильно и услышит тихий щелчок, который будет означать не победу, а начало чего-то, что уже невозможно остановить? Сердце начинало бешено биться, а пальцы дрожали, Грейнджер понимала, что этот страх сильнее любого беспокойства о запретной секции, о зельях или о том, что кто-то увидит её ночные чтения. Она боялась, что дневник изменит её. Не в физическом смысле, а в глубине разума, в самой сути. Что знания, которые он хранит, будут слишком тяжёлыми, слишком чуждыми, и она не сможет вернуться обратно к тому, кто была до того, как коснётся страниц. Мысли об этом прокручивались в голове снова и снова, будто крошечный шепот, который невозможно заглушить. Каждый раз, когда она собиралась попробовать открыть его ещё раз, тревога сжимала грудь и отбрасывала к краю пропасти, и она уже не знала, что страшнее из этого – неудача или успех. И в этот момент Роза почувствовала, как внутри что-то ломается, как трещина, которая долго шла по стеклу и наконец дошла до края. Девушка вылетела сначала из комнаты, а позже из запретной секции. Коридор встретил ее той же холодной тишиной, но теперь в ней было что-то другое, тело стало тяжелым. Сначала это было почти незаметно, как будто просто усталость наконец догнала ее, но шаг стал медленнее, дыхание чаще, однако от этого не легче, кислорода все ещё не хватало, мир начал меняться, будто кто-то повернул фокус, и края предметов стали мягче, размытее. Свет факелов расплывался, превращаясь в длинные, тянущиеся пятна. Она моргнула несколько раз, но это не помогло, сердце забилось слишком быстро, неестественно, сбиваясь с ритма, как будто не могло решить, ускоряться ему или остановиться. В ушах появился давящий звон, сначала тихий, потом громче, превращаясь в гул, который заполнял все, не оставляя места для мыслей. Роза сделала сделала шаг, колени дрогнули. Ещё шаг и пол ушел из-под ног на долю секунды. Воздуха стало не хватать, хотя она дышала, жадно, глубоко, но каждый вдох казался пустым, как будто легкие не могли насытиться. Перед глазами поплыло, словно все начало стекать вниз, формы теряли очертания, стены наклонялись, вытягивались, превращались в что-то чужое. Она ухватилась за стену, холод камня прошел через кожу слишком резко, почти больно, и это на секунду вернуло ее в реальность. Но тело перестало слушаться, руки стали тяжелыми, как будто налились свинцом, ноги не держали, и в какой-то момент она просто перестала ими управлять. Звон в ушах стал оглушающим, сердце билось где-то в горле. И в этом хаосе, в этой мешанине ощущений, была одна четкая мысль. Её тело не выдержало. Последнее, что она увидела, это свет, растекшийся по полу, как жидкость. И темнота обрушилась на нее, мир исчез.