Крест

Дрожащими, до какой это возможно меры, руками я вставила две гильзы с патронами в ружье и щелчок стал точкой невозврата. Я собиралась стрелять по живым. Живым что сейчас пригнувшись к земле проползали под окнами. Живым что хотели жить. Но я хотела жить больше. Осознала это, как обухом по голове и нервно хихикнула от невовремя возникших образов. Я могла просто сбежать. Возможно, на секунду и задумалась об этом, если бы тут был один единственный дядюшка, но двое невиновных… “Господи, Алан, что происходит?” “Мы дозвонимся до полиции и они приедут. Все будет в порядке” – шептал парень девушке и дышал в макушку, ей он похоже не говорил что после пары секунд каждого звонка идут короткие гудки. Моя совесть не позволила бы бросить и такого человека, кого я пыталась обмануть. Будь он даже один единственный кроме меня здесь, я бы поступила так же. “Алан, сынок, просто знай что я вас очень люблю. И тебя с мамой и Лию, как родную дочь. И Герберта я всю жизнь любил, пусть не показывал.” – впервые с самих выстрелов произнес мужчина слова. А последнее предложение шепотом, едва слышно, может быть для себя, а может для меня. Я хмыкнула, если то была уловка, то получилась она до одури болезной и дешевой. Хоть убийцы и ползли под окнами, опасаясь происходящей ныне ситуации, но дверь все равно была стеклянной, с низу до верху, и я лишь ждала, приставив приклад к плечу, а прицел к глазу. За вторую группу я пока не думала. Те выдохнули удовлетворенно с того что дверь закрыта и они “сделали все что было в их силах” и принялись делать вид что ковыряют замок, но без огонька. “Если у них и есть ствол, то они все равно максимум им зайку убили на охоте, на первое движение резкое выстрелят, я то знаю”. – самодовольно хмыкнул главарь и взмахнул несколько раз своей рубашкой перед дверью, сам прижавшись к наружному фасаду. Никто, конечно, не выстрелил. Те кто в подсобке даже дай им оружие, скорее сами поранятся, а если и ранят нападающего, так по случайности. А я отошла за угол, чтобы меня не было видно и выжидала, слушая как переговариваются то те то эти, а вот дотянуться слухом до машины или машин, на которых приехали убийцы я не могла. Не могла узнать сколько у них подкрепления и меня это жутко нервировало. Ровно как и ожидание: руки вспотели и я все думала и думала что мне нужно сделать, как мне сделать так чтобы все остались в живых, но при этом чтобы в живых остались приоритетные мне люди. Мне предстояла задачка про ребенка, яд и собаку, но в реальной жизни это было в разы сложнее, даже если переменных было всего две: те кто хочет убить и те кого хотят убить. Лисы и утки. А я, выходит, сторожевая собака. “Так тихо, будто перед бурей. Мне страшно”. – прошептала та Лия на грани слышимости, частью своей будучи где-то в другом месте, в безопасности. Я переживала, в некой мере, как бы она не тронулась рассудком от этих событий. Мне было страшно, хотя я, по сути, рисковала лишь чужими жизнями и в любой момент могла сбежать. А вот что ощущала девушка не видавшая до того крови или достаточного страха? “Все будет в порядке, любимая, нас обязательно спасут. Жаль что я не могу тебя защитить…” Но сбежать я как раз поэтому и не могла: потому что от меня зависели другие. Я, наверняка, была на их месте: умирала от страха в ожидании того что меня спасут, надеялась, молилась так же рьяно как та девушка в кладовке, как она пела церковные капеллы, хотя, вряд ли, у меня было на что то подобное время. Удостоверившись что никто не ведет ответного огня мужчина, убийца, встал и толкнул дверь, проходя внутрь. Там его ждала я, с пальцем на курке. Вытянутое лицо, напоминающее гончую собаку, было полно самодовольства и ехидства. Он ждал найти зажатых в угол болванок и окончить все выстрелом на голову, не думая о переменной. Я выстрелила и, конечно же, промахнулась, пуля попала в дверной косяк. Едва не взвыла от разочарования, у меня дрогнула рука! А мужчина, на секунду прикрыв голову руками, вскочил и спрятался за стену у самой двери. Завоняло кровью, щепками задело щеку. Отдышавшись, я стерла с глаз новые слезы и разобрала ружье, чтобы вставить вторую гильзу. Нужно было быть ещё осторожнее, теперь убийцы знали чего ждать. “Пушка не наша, вызывай подкрепление” – очухался тот самый паникер и, не дождавшись реакции от напарника, видимо, выхватил рацию. – “Прием, у них ружье…”. Затошнило и повело. Я оперлась щекой о холодную мозаику и позволила себе тихо заскулить. Я не была ЕЮ, я не наслаждалась чужой болью, я боялась даже вида человеческой крови. А теперь я должна была обезвредить, ранить, шестерых, если не больше человек. Голова шла кругом, а противный ком в горле мешал дышать, перекрыв глотку, будто внутрь положили жабу, живую, барахтающуюся. Та амфибия, казалось, пыталась выбраться, но была слишком толстой для того и лишь еще сильнее давила. “У меня был брат. Его звали Герберт. Он был на три года меня младше. Если это наш последний разговор, то я должен был когда-то рассказать.” – спокойный голос, готового к смерти, прошил меня, как однажды нож, что я сама всадила себе в ладонь, чтобы проверить человек ли я еще или уже нет. – Нет, так просто ты не сдохнешь. – начала я вслух и сплюнула горькую слюну, которая потекла по мозаике, попала я в глаз полуобнажённой женщины, а после оттолкнулась от стены, будто тряпичной рукой и стала на ноги, – ты не имеешь права раскаяться! – просипела я уже для себя и сплюнула второй раз. “Ему было шестнадцать когда он бросил школу и сказал что не видит себя в семейном бизнесе. Он всегда, под любым предлогом, сбегал со званых вечером и водился с, как нам казалось тогда, маргиналами. Но это были обычные люди.” – Как поэтично, – вскипела я и поставила ружье на предохранитель, – открытие отчаянно скрываемой правды! После такого обычно, трагически погибают, прикрыв собой того кто услышал тайну? Не для этого все было, чтобы сбежать на тот свет и не ответить ни за что! Вместо бесполезных сейчас выстрелов я огрела одного из убийц прикладом. Это был подельник Гончей с, как оказалось, не смотря на приятный, для головореза, голос, бульдожьим лицом, что выглянул в кухню в поисках цели для выстрела. Первым же ударом сломала ему челюсть, а потом пяткой, легко, сравнительно, в пах, чтобы не убить. От сломанного члена не умирают, а вот от выстрела в голову вполне, потому я пригнулась к агонизирующему убийце, чтобы пуля пролетела выше и рванула, опережая каждый из последующих выстрелов. Подножка и повтор коронного прикладом. “Он подружился с парнем, что приносил нам свежее молоко. А потом влился в компанию. Как сейчас помню: молочник, газетчик, работница кофейни и парикмахерша. Всем им было лет по семнадцать-восемнадцать. Они учились в благотворительной школе и подрабатывали. Тогда было лето.” – слушала я горестные проповеди, пока обыскивала убийц в поисках какого либо оружия. Того было предостаточно, в кобуре на бедре, в руках, электрошокер, и пара ножей с наручниками на каждого. – Богатые ублюдки! – затыкала я свой страх бранью на всех и вся, – газетчик! Парикмахер! Подружился с ебучим молочником! – рычала я, пока вела обыск у потерявших сознание от дополнительного удара по голове, – не с наркоманами. Не с хулиганами! А потом меня накрыло. Я вспомнила. Самуэль рассказывал что работал молочником в школьные годы. Пол был почтальоном. Дженифер в кофейне, а Вики “коротала дни” в парикмахерской. – Как же я вас всех ненавижу! – кричать не рискнула, продолжила шипеть будто медный аспид, которого я когда–то встретила. Завораживающей красоты было животное, жаль что мне довелось пробовать ее мяса на вкус. Я, нехотя, загнала несчастную змею, в безвыходное положение и она не смогла сделать “беги”, потому ей пришлось использовать самоубийственное “бей”. Сначала я хотела бросить убитую на месте, но что-то животное повелело мне не делать смерть бедной твари еще более бессмысленной. Так что я шипела когда проверяла живы ли убийцы, которым я, их же наручниками, скрепила правую руку и левую ногу за спиной, пока бросала все оружие подальше в озеро, пока подкрадывалась к двум оставшимся, что не слышали будто их подельники пали в неравном бою, а даже если услышали то сделали вид что ничего не было. Возможно так все и было, ведь они были необычайно насторожены и чуть что оглядывались. Но как бы то ни было, за угол дома они не заглядывали. А там была я. “Отец серьезно с ним говорил, стращал, рассказывал о перспективах общения с маргиналами, меня этим озадачил. Я думал что мы действуем во благо Герберта.” – продолжила я слушать рассказ, пока взвешивала в руках камешек и прикидывала куда лучше целиться. – Из-за тебя и этой проклятой семейки я в семнадцать дралась до кровавых соплей. Знал бы ты сколько раз мне приходилось себя ломать в этом деле! – сказала я чуть громче, когда пали паникер и его молчаливый компаньон, с разбитыми затылком и лбом, но живые. “Я не понял брата. Ему нужно было лишь немного свободы. Но он был будто молодое дерево, делал вид что соглашался и погибался, а сам готовился дать отпор. Однажды ночью он сбежал, оставив записку что любит нас, но будет делать это на расстоянии. Отец даже не подал в розыск. Сказал что сын у него теперь один и запретил искать или связываться с Гербертом. Ждал когда тот приползет на коленях, просить прощения. А он не приполз.” Ненависть что хранили мои глаза встретилась с холодным интересом в глазах лунорожденого, одного из трех что звали подмогой. На двух других я и не смотрела, ведь они уже лежали на земле, вскрикнув от боли: пулевое в стопу не смертельно. Лунорожденный был высоким, будто бы выше шести с половиной футов. Темное его лицо хранило лишь заинтересованность, но никак не страх. Я его забавляла, как ЕЁ забавляли те, против кого ОНА выходила на ринг и неизменно выходила из него на своих двоих, тогда как другому везло если уползал, чаще его тащили прочь. Я ему не соперница. Подниму револьвер – не успею выстрелить. Кинусь ближе – увернется. Сбегу – догонит. Куда волчонку до матерого волка? – Хорошая девочка, – заключил он, когда я отбросила свое оружие в розовые кусты, ближе к нему, чем ко мне. – я пощажу тебя. Бери что хочешь и беги. Я тебя не трону. – Будем биться по нашему, – выплюнула я, заранее сожалея об этом выборе: назад после этих слов дороги не было. Я прошла через очередной Рубикон. Который за тот день? Я и сбилась со счета сколько раз я предала саму себя. – Детка, а ты знаешь как это, по нашему? Это не просто набить рожу и разойтись зализывать раны. – наклонил он голову, прикидывая сколько движений нужно для того чтобы выиграть. Три, вот что я поняла из его жестов и невольно сжалась. – когда я выиграю то сделаю с тобой все что захочу. Ты согласна на такое условие? – А если я, то будет то же самое? Я буду решать за тебя? – как обычно бывает при волнении высоким голоском пропела я. – Конечно, – кивнул и отбросил носком кроссовка револьвер своего подельника, что пришел в себя и целился в меня. Попал он точь в те же кусты куда я бросила и свое оружие. То же самое он сделал с другим подельником. Тот лежал неподвижно, но дышал. Я сглотнула. – Ты что творишь! Я мог ее пристрелить, сумасшедший! – вопрошал мужчина, силясь встать. Это были его последние слова. Дальше из разорванной трахеи выходили только хрипы и капли крови на выдохе. – Не люблю пустых криков, – было мне объяснением. Перевертыш специально сделал так чтобы человек умер не сразу. Показал что может быть с тем кто идет против него. Кивнула и пыталась глубоко вдохнуть, но платье не по размеру не дало и этого. Или то опять жаба в горле? Но тем не менее, я думала надорвать его, как в фильмах где девушка попадает на необитаемый остров. Чем больше ткани, тем легче схватить за нее. Мышиная форма горничной полетела на землю ветошью. Голой я, конечно, не осталась, на мне был спортивный топ, который я отвоевала надеть вместо “бюстгальтера с пушапом”, и велосипедки до колен, взамен на которые я вообще согласилась надеть вещь что могла оголить меня от первого порыва ветра. Приговоренный, наконец, испустил дух и я могла смотреть в ту сторону: меня изучали. – До каких пор бьемся? – задала я вопрос и двинулась, неспешным шагом ближе и ближе, пересиливая себя каждый раз, будто я, подобно царю Сизифу, катила камень на гору. – Пока ты не начнешь молить о пощаде. Кивнула, соглашаясь. – А ты? Тоже так? – Чего уж. До первой крови. Ведь ты и коснуться меня не сможешь. Кивнула, принимая. С этим можно было работать.