Анемоны

Скрипнув кротко петлями, стальная дверь открылась, и Ода вынул ключи из замочной скважины и замер выжидающе на пороге, вслушиваясь в неестественную тишину. Напряжённый рабочий день — кто сказал, что работа учителя начальных классов проста? — завершился первым во втором триместре родительским собранием. Обуждали в основном «Ундокай»: кто принесёт походную мебель, кому не накладно взять на себя закуски, кого ждать с фотокамерой — в общем-то вопросы совершенно тривиальные, но жутко актуальные для родителей первоклассников. Только вот пока встревоженные женщины заваливали Сакуноскэ трудновыполнимыми просьбами, а их уставшие супруги переглядывались друг с другом беспомощно, Ода думал лишь об одном. Кажется, он крупно проебался — никакого другого слова в голову не приходило. — Я дома, — брякнул неуверенно, ставя дипломат и пакет с продуктами на пробковый пол. Стянувшая букет жёсткая тетива колола руку. — Эм… Молчание напрягало куда больше криков: до сих пор оставались свежи воспоминания о выходке Осаму — тот наглотался аспирина, и аккурат девятнадцатого июня, когда они праздновали его день рождения в баре «Люпин», решил испустить дух. Благо скорая приехала раньше, чем он отбросил копыта, чёрт эдакий. Тяжело вздохнув, Ода стянул с себя пиджак и ослабил галстук. Октябрь в этом году выдался тёплым, пусть и весьма дождливым. Прошлую субботу — единственный солнечный день на неделе — они провели в парке Ямате — тихом зелёном оазисе близ станции Мотомачи-Чукаги. Вид на гавань там открывался чудесный, ещё и до Минато Мирай рукой подать: ни души знакомой не встретишь, одни туристы бродят вдоль и поперёк, изучая район Нака-Ку. Сжимать чужую ладонь своей, обниматься, целоваться украдкой — вроде бы вещи совершенно естественные для пар, но им совершенно недоступные. Их не поймут, не примут. Им не дадут жить. — Анго? — прокравшись на цыпочках по коридору, Ода заглянул в спальню. Утром, в спешке, он не то, что шторы не раздвинул, — кровать не заправил: всё так и осталось нетронутым. — Может на работе задержали… Архивариус до мозга костей, Сакагучи не смог найти себе приют нигде, кроме как в правительстве — прочие места его педантичность и характерность не выдерживали. На глазах он не чах, но бессмысленность собственного бытия осознавал как никто другой. Наверное, именно на этой «весёлой» ноте они с Дазаем, приютским подопечным Сакуноскэ, и нашли общий язык. Пожав плечами, Ода отправился на кухню: нужно подрезать цветы и поставить их в вазу, пока они не зачахли. Полупрозрачная занавеска колыхалась лениво, из приоткрытого окна тянуло свежестью и петрикором. Дождь, до этого накрапывающий, разошёлся не на шутку. Бездумно кромсая сочные зелёные стебли, Сакуноскэ вслушивался, как тот тарабанил по раскрытым зонтам, крышам автомобилей и домов. Они познакомились на дне рождения общего знакомого. Зацепились языками, когда речь зашла о декадансе в искусстве, и обменявшись аккаунтами в Юбо, растворились в повседневности. Ода замечал, что Анго смотрел его сториз и лайкал фотографии, но был слишком занят волонтёрством, учёбой и работой на полставки в ресторанчике, где, по его мнению, подавали самый вкусный карри. Ни чьё бы то ни было остроумие, ни бархатистый текучий голос, ни мерцающие в полумраке бронзой глаза — ничего, думал Сакуноскэ, не заставит его внести сумятицу в только-только упорядоченную жизнь. Разобрав продукты, Ода добрался наконец-то до мобильника. На заблокированном экране значилось энное количество пропущенных звонков: в основном, сделанных в первой половине дня. После Анго перешёл к тяжёлой артиллерии — сообщениям в Брайаре. Открыв приложение, Сакуноскэ цокнул языком: стоило одному из собеседников выйти из чата, и диалог оказывался канувшим в Лету. Подпись «был в сети три часа назад» навевала чувство надвигающейся беды: так небо покрывается серыми тяжеловесными облаками перед бурей. Хотелось верить, что Сакагучи просто заснул после восьми часов, проведённых один на один с пыльной бумагой и запахом волглости, стоящим в прохладных помещениях архива. Однако ж кто его знает, этого вечно-идеального выпускника юрфака? Второй раз Анго и Ода столкнулись лбами в библиотеке. Последний тогда волей случая обратил внимание на сбившееся с привычного ритма сердце и списал тахикардию на недосып: приближался конец семестра, а вместе с ним — экзамены. Пособие по философии — единственный экземпляр, значащийся в библиотечном фонде, — им на руки выдавать отказались, потому, косясь друг на друга, как учёные на пришельцев из повести «История твоей жизни», они отправились в читальный зал. Книгу, правда, в тот день никто так и не открыл. Помнилось, что экзамен был сдан силами коллективного разума, — да и пусть, зато в контактах обозначился новый номер, а на карте — новый бар, куда Сакуноскэ нет-нет, но заглядывал на пару с Сакагучи, чтобы пропустить тумблер-другой виски. Заслушиваться торопливой речью Анго, вещавшего о деталях некоторых дел, похороненных в недрах архива, оказалось занятием успокаивающим. Вертя в руках холодное стекло стакана, Ода разглядывал его лицо: иной раз серьёзной, другой — напряжённо-сосредоточенное. Сакагучи повезло с активной мимикой, с лисьим разрезом глаз, с высокими скулами, на которых Сакуноскэ довольно часто замечал румянец, списывая его появление на алкоголь. Одним вечером — таким же дождливым, как сегодняшний, — Анго вдруг сменил заезженную пластинку. Тогда Ода не понял совсем, что нашло на всё-ещё-друга: то ли перепил тот случайно, то ли устал слишком сильно и решил душу отвести. Бродя блестящим взглядом по полупустому помещению бара, Сакагучи говорил о нахлынувшей на него в последнее время пустоте, о преследующих его разочарованиях, о постоянных неудачах. Образ успешного, стремящегося к чему-то человека — именно таким будущего юриста знали окружающие — по мере его исповеди рушился медленно, но верно. — Жалко звучу, да? — спросил он, посмотрев на задумавшегося о чём-то собеседника помутневшими от отчаяния глазами. Время на часах давно перевалило за полночь, а тумблеры опустели. Бармен встал чуть поодаль, обсуждая с постоянным гостем — брюхастым мужчинкой лет сорока пяти — результаты бейсбольного матча. Где-то вдалеке завыли автомобили, несущиеся вперёд по опустевшим дорогам. — Нет, — ответил Ода, сглатывая вставший в горле ком. — Ты просто не туда смотришь. Жизнь замечательная, если её замечать — так считал Сакуноскэ. Неуверенность же, стыд и постоянные переживания — не вели они ни к чему, лишь заставляли топтаться на месте да топили в ненависти к себе. Расплатившись, они вышли на улицу. Сакагучи закурил, а его спутник уставился на подёрнутое дымкой небо. Разговор заставил поверить: Анго искренне мечтал выбраться из этого порочного круга, но продолжал оглядываться на прошлое — туда, где остались его друзья, его семья, он сам. Наверное, именно той ночью — в двадцатый день рождения Сакагучи, — Сакуноскэ поймал себя на мысли, что хочет вытащить его из этого состояния. Лишь годы спустя до него дойдёт, что тогда он уже был безоглядно влюблён. — Я дома! — раздалось из прихожей угрюмо, когда Ода закончил готовить ужин. Тленность бытия, о которой так любил говорить Сакагучи, не была для Сакуноскэ секретом. Круглосуточная занятость тому подтверждение — он сам не верил в ценность жизни, но пытался найти её смысл в служении другим. — Привет, — руки сами собой потянулись к водружённым на переносицу круглым очкам. За ними скрывались по-лисьи хитрые сощуренные глаза, отливающие в полумраке комнаты бронзой. Без оправы осунувшееся от усталости лицо кажется беззащитным. — С днём рождения, Анго. Мягкое прикосновение горячих пальцев к покрытой влагой щеке, учащённое от быстрой ходьбы дыхание. Поцелуй нарочито сухой и медленный. Только вот так тепло от него становится и легко, словно самая большая проблема в ближайшем обозримом будущем — экзамен по философии. — Неужели, — фыркнул Сакагучи, отстранившись и стянув с себя дождевик, — вспомнил. Ода сложил руки на груди и выгнул бровь, но тут же потерял весь боевой настрой, когда Анго, вцепившись своими длинными пальцами в отливающие рыжиной волосы, сначала укусил его за нижнюю губу, а после — поцеловал. Он то касался губ Оды, то отступал, и каждый раз прикосновение становилось настойчивее. Сложно сказать, в какой момент руки Сакуноскэ легли на бока партнёра, притянули его ближе. Даже сквозь влажноватую ткань чувствовалось напряжение мышц. Ладони непроизвольно скользнули вверх, к плечам, а после и вовсе забрались под домашнюю футболку. Сакагучи выдохнул ему в губы — звук едва слышный, но от него по позвоночнику бежит острая дрожь. Поцелуй углубился, и время вокруг принялось густеть. Анго вновь слегка прикусил губу Оды — на сей раз без насмешки, — после чего тут же провёл языком по месту укуса. Впервые в жизни Сакагучи, изголодавшись совсем, наелся счастья до боли в животе, когда понял, что безупречность и успехи его никому не сдались, кроме него самого. Во второй раз — когда Сакуноскэ решил сказать, как бы невзначай, что дышит к нему неровно. И вот сейчас тоже. Анго тоже счастлив, несмотря на всё то, что себе надумал. В конце концов, если бы Ода его не любил, в их квартире бы не появлялись анемоны. А за проступки… Сакуноскэ прекрасно умеет извиняться.