Трасса «Чхоннам»

but i'm weak, (но я слабак, ) and what's wrong with that? (И что с того?) boy, oh boy l love it (боже,как мне нравится) when l fall for that! (западать на кого то!)

Weak-AJR

— Три года назад. Заброшенный, темный клуб в Итэвоне. Воздух был плотным коктейлем из сигаретного дыма, дешевого парфюма, пота и басов, которые не столько слышались, сколько ощущались грудной клеткой – тупые, ритмичные удары, сотрясавшие липкий пол. Мигающие стробоскопы выхватывали из темноты обрывки лиц, мелькающие тела, блеск страз на одежде, а потом снова погружали всё в хаотичную, недружелюбную тьму. Для Сынмина это было идеально. Здесь можно было раствориться. Стать невидимым пятном в углу, частью декорации чужого веселья. Он сидел за высоким столиком у дальней стены, в тени аварийного выхода. Перед ним стоял стакан с чем-то мутно-зелёным и сладким. Он уже не помнил, какой это был коктейль. Он заказал самый крепкий из тех, что были в меню, но алкоголь, казалось, не действовал. Вернее, он действовал не так. Он не приносил забытья или эйфории. Он лишь делал реальность чуть более вязкой, звуки – приглушёнными, а пустоту внутри – ещё более объёмной и тяжёлой. Его взгляд был устремлен в никуда. Он смотрел сквозь танцпол, сквозь стены, сквозь время. В глазах не было ни мысли, ни тоски в её активной форме. Была лишь полная опустошённость. Выжженная земля. Джунхан ушёл. Не просто ушёл после той ссоры. Ушёл официально. Подписал контракт с «Energy». Вчера. Или позавчера? Время слилось. Сынмин узнал об этом не от него, конечно. Из новостной ленты. Заголовок бил в глаза: «Восходящая звезда Хан Хенджун покидает «Storms Junior», подписывая выгодный контракт с командой «Император». На фотографии Джунхан, уже в синей толстовке новой команды, держал ручку, и на его лице была та самая холодная, отстранённая вежливость, за которой нельзя было разглядеть ничего. Ни сожаления. Ни боли. Ничего. Он ушёл, не обернувшись. Не ответив ни на один из сорока трех пропущенных звонков и десятков сообщений, которые Сынмин отправил в первые дни после ссоры – сначала в отчаянии, потом в злости, потом в мольбе. Тишина в ответ была громче любых криков. А Гониль… Ку Гониль всё ещё был в больнице. Между жизнью и не-жизнью. Сынмин приходил к двери его палаты три раза. И три раза разворачивался, не в силах переступить порог. Что он скажет? «Прости»? «Это не моя вина»? Оба варианта казались чудовищными. Он не успел извиниться. И теперь, возможно, никогда уже не успеет. Ощущение незавершенности, висящего в воздухе невысказанного слова, было ещё одним грузом, давившим на плечи. Тоска по Джунхану была не сладкой печалью. Она была физической болью. Она была в привычке поворачиваться, чтобы что-то сказать, и замирать, обнаруживая пустоту. В запахе его шампуня, который ещё неделю витал на его подушке, а потом бесследно испарился. В диком, животном желании услышать его голос – даже злой, даже полный ненависти, лишь бы он пробил эту оглушительную тишину. Сынмин поднёс стакан к губам, сделал большой, почти болезненный глоток. Сладковатая жидкость обожгла горло, но внутренний холод не отступил. Знакомство. — Это место самоубийц, или ты просто так стильно грустишь? Голос пробился сквозь грохот басов – женский, низкий, с лёгкой, насмешливой ноткой. Сынмин медленно поднял взгляд. Рядом со столиком стояла женщина. Стройная, в чёрном платье-футляре, которое в мерцающем свете стробоскопов отливало тёмным бархатом. У неё были мягкие, красивые черты лица, тёмные волосы, собранные в небрежный, но идеальный узел, и глаза, которые смотрели на него не с сочувствием, а с живым, аналитическим интересом. Как на интересный экспонат. Он ничего не ответил. Просто снова уставился в свой стакан. — Молчание — знак согласия, — она не ждала приглашения. Скользнула на соседний стул, поставила перед собой бокал с чем-то прозрачным и льдом. Её движения были уверенными, плавными. Она принадлежала этому миру ночи, но казалась его наблюдателем, а не участником. — Я Наён. А ты – призрак с гоночной трассы. Сынмин, да? Это заставило его наконец сфокусироваться на ней. В её глазах он не увидел фанатского блеска. Увидел знание. —Откуда? — его голос прозвучал хрипло, незнакомо даже ему самому. —Я журналист. Спортивный обозреватель. Правда, пока в небольшом издании. Но я слежу. Видела тебя на прошлых квалификациях. У тебя… интересная манера вождения. Отчаянная. — Она сделала глоток, не отрывая от него взгляда. — А сегодня ты выглядишь так, будто проиграл ещё до старта. Её слова были острыми, почти бесцеремонными. Но в этой прямости была странная честность. Она не пыталась его утешить. Она констатировала факт. И в его опустошённом состоянии это было… проще. —Может быть, и проиграл, — пробормотал он. —Бред, — отрезала Наён. — Проигрывают на финише. А ты даже на стартовую решётку не вышел. Сидишь тут и топлишь в стакане то, что могло бы стать топливом для победы. Он фыркнул, беззвучно. Это было почти смешно. Журналистка. Она, наверное, искала сенсацию. Упавшую звезду для желтушной статьи. —Оставь репортаж для редакции. Я не в настроении. —Я не беру интервью у пьяных призраков, — парировала она. — Просто скучно. А ты – интересный. В твоих глазах целая драма. И, судя по всему, второе действие уже началось, а ты застрял в антракте. Они разговаривали. Вернее, сначала говорила она. Рассказывала о гонках, но не так, как это делали фанаты или официальные комментаторы. Она говорила о политике в командах, о глупых решениях менеджеров, о том, как пилоты за кулисами режут друг друга взглядами острее, чем бордюры на трассе. У неё был острый, циничный ум и ядовитое чувство юмора. Она смеялась над всем этим миром, и в её смехе была свобода, которой так не хватало Сынмину. Он стал отвечать. Сначала односложно. Потом больше. Он не говорил о главном – ни о Джунхане, ни о Гониле. Он говорил о машинах. О ощущениях на трассе. О том, как ненавидит долгие повороты на лево. И она слушала. Не как восторженная поклонница, а как равная. Задавала каверзные технические вопросы, на которые он, к своему удивлению, с удовольствием отвечал, чувствуя, как в голове на мгновение проясняется. Они заказали ещё выпивки. Его – крепче. Её – с большим количеством льда. Дым и музыка стали их кулисами. Он рассказывал ей о своей первой победе в картинге, о том, как отец кричал так, что заглушал моторы. Она рассказывала о своей первой статье, которую разнесли в пух и прах, и как она тогда выпила целую бутылку вина одна, а наутро написала новую, ещё злее. Они нашли общий язык в этом цинизме, в этой усталости от фасадов, в желании называть вещи своими именами. Она была островком чего-то реального в его тонущем мире. И в её глазах он видел не жалость, а интерес. К нему. Не к пилоту, а к человеку, который сидит напротив, с пустым взглядом и полным стаканом. Сближение. — Знаешь, в чём главная проблема таких, как ты и твой бывший напарник? — спросила она в какой-то момент, играя соломинкой в своём бокале. Слово «бывший» прозвучало как удар, но она сказала его так легко, как будто это не имело значения. Сынмин нахмурился. Он не говорил о Джунхане. Но она, видимо, знала. Конечно, знала. Она журналист. —В чём? —Вы думаете, что ваша история уникальна. Что ваша боль – самая большая. А на самом деле это просто ещё одна вариация на тему предательства и амбиций. Скучный сериал. — Она посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на вызов. — Нужно либо помириться, либо разорвать так, чтобы это было эпично. А вы застряли в каком-то жалком лимбе. — Ты ничего не понимаешь, — прошипел он, но в его голосе не было злости. Была усталость. —Понимаю. Больше, чем тебе кажется, — её голос внезапно стал тише, почти нежным. Она протянула руку через стол и кончиками пальцев коснулась его руки, лежащей рядом со стаканом. Прикосновение было лёгким, как крыло мотылька, но от него по всему телу Сынмина пробежал разряд. Он замер. — Все носят свои маски, Сынмин. И все скучают по чему-то, чего больше нет. Её взгляд притягивал. В нём была странная смесь: холодная ясность журналиста и внезапная, глубокая человечность. В этом полумраке, под грохот чужой музыки, она казалась единственным реальным, тёплым существом во вселенной. Он не помнил, кто наклонился первым. Возможно, оба. Пространство между ними исчезло. Её губы были прохладными от коктейля, мягкими, и пахли чем-то терпким – можжевельником и сигаретами. Поцелуй не был страстным. Он был… необходимым. Как глоток воздуха для утопающего. В нём было бегство. Забвение. Возможность на несколько секунд перестать быть собой – тем, кто проиграл, того, кто бросил, тем, кто не успел извиниться. Он углубил поцелуй, его рука сама нашла её шею, пальцы вцепились в её волосы, распуская тот идеальный узел. Она ответила с такой же отчаянной интенсивностью, её пальцы впились в ткань его рубашки. Намёк. Когда они наконец разъединились, дыхание было частым, прерывистым. Стробоскопы выхватывали её разгорячённое лицо, полуприкрытые глаза, сбитые с губной помады губы. —У тебя… есть номер? — спросил он хрипло, ещё не отпуская её. —Есть, — её ответ был таким же прямым, как и всё в ней. — Но он не в отеле. У меня своя квартира. Недалеко. Они не стали ждать. Не стали доедать лёд в стаканах. Он схватил свою куртку, она – маленькую чёрную сумочку. Они прошли сквозь танцующую толпу, уже не как два случайных собеседника, а как сообщники, связанные этой внезапной, греющей пустоту внутри связью. На улице холодный ночной воздух обжёг лица. Она взяла его за руку – твёрдо, без нежности, почти по-деловому – и повела за собой в боковую улочку. Он шёл за ней, почти не видя дороги, ощущая только тепло её ладони и глухую, лихорадочную пульсацию в висках. Алкоголь, тоска, острота её слов, её поцелуй – всё смешалось в один сплошной, мутный поток, уносивший его прочь от больничных палат, от заголовков о контрактах, от молчания в телефоне и воспоминаний о разбитой кружке. Они поднялись на лифте в тихом, современном доме. В лифте они снова целовались, жадно, будто боялись, что эта спасительная иллюзия связи испарится. Её квартира была минималистичной,почти пустой. Большие окна, вид на ночной город, диван, стеллажи с книгами и дисками. Она не включила яркий свет, лишь торшер в углу отбрасывал мягкий, тёплый круг. Она обернулась к нему, скинула туфли. Её взгляд в полумраке был не аналитическим, а тёмным, глубоким. —Ты уверен? — спросила она тихо. Но это был не вопрос о согласии. Это был вопрос о том, готов ли он к тому, что будет дальше. К тому, что это – лишь временное убежище. Иллюзия, которая рассыплется наутро. Сынмин не ответил словами. Он подошёл к ней, снова притянул к себе, и его руки нашли замок на её платье. Ответ был в его действиях. Да. Он был уверен. Он был готов утонуть в чём угодно, лишь бы не чувствовать ту ледяную, всепоглощающую тоску, что ждала его наедине с собой. Где-то в глубине сознания шевелилось понимание, что это – ошибка. Использование другого человека как болеутоляющего. Но это понимание тонуло в гуле крови, в запахе её духов, в отчаянной, животной потребности чувствовать, а не просто существовать. Она повела его в спальню. Дверь закрылась, отсекая последние следы внешнего мира. И в этой комнате, за этими стенами, на этой чужой кровати, под тенью фотографий незнакомых людей на комоде, Сынмин нашёл то, что искал – громкое, физическое, временное забвение. Забвение, в котором не было места ни для кого, кроме двух тел, пытавшихся согреться в холодной пустоте ночи. Ни имён, ни прошлого, ни будущего. Только настоящее, горькое и обжигающее, как недопитый коктейль в заброшенном баре.

***

Утро было серым, безликим. Свет пробивался сквозь полупрозрачные шторы не солнцем, а холодным, молочным свечением, которое не несло тепла, а лишь подчёркивало стерильность комнаты. Сынмин открыл глаза. Первым ощущением было не узнавание, а дезориентация. Потолок был чужим. Рисунок трещин в штукатурке, тень от карниза — ничего знакомого. Потом пришёл запах. Дорогие, чуть сладковатые духи с ноткой сандала, смешанные с запахом чужого постельного белья, пыли и секса. Чужого. Он лежал на боку, спиной к спящей женщине. Тело ныло — не от усталости, а от какой-то глухой, внутренней ломки, будто его вывернули наизнанку, а потом кое-как собрали обратно. В голове стоял тяжёлый, свинцовый звон, знакомое похмелье, но в тысячу раз хуже, потому что это было похмелье не только от алкоголя, а от всего: от содеянного, от сказанного, от несказанного. И тогда, в этой тишине чужого утра, он пришёл. Как всегда. Без спроса. Без предупреждения. Хенджун. Он был везде. В складке подушки, которая пахла не его шампунем с мятой, а чужими духами. В холодном простыне под босой ногой — Джунхан всегда ворчал, что Сынмин сбрасывает одеяло и мёрзнет. В абсолютной, давящей тишине комнаты — той самой тишине, что воцарилась между ними после последнего крика. Он был в этом чувстве опустошения, которое не могла заполнить даже близость другого человека. Он был в самой ткани воспоминания о вчерашнем вечере: в каждом глотке коктейля, который Сынмин пил, пытаясь стереть его образ; в каждой язвительной шутке Наён, которые он слушал, потому что её цинизм был хоть каким-то противовесом его собственной, разрывающей душу серьезности; в том поцелуе, который был отчаянной попыткой прикоснуться хоть к кому-то, потому что прикоснуться к нему было нельзя. «Я никогда не перестану», — подумал О с ледяной, беспощадной ясностью. Это не было вопросом или надеждой. Это был приговор. Пожизненный. Хенджун врос в него, как шрам, как тень, как вторая, сломанная половина души. Его можно было заглушить выпивкой, шумом, чужими губами, но стереть — никогда. Он был частью ДНК его тоски. И тогда, тихо, беззвучно, из уголка его глаза выкатилась слеза. Она была горячей, неожиданной. Она проложила дорогу по виску, утонула в волосах у виска, оставив на коже влажный, солёный след, который тут же стал холодным. Он не всхлипнул. Не застонал. Он просто позволил ей течь, как будто это была единственная возможная физическая реакция на невыносимую тяжесть внутри. За его спиной послышался лёгкий шорох, сонное дыхание изменило ритм. Наён проснулась. Он почувствовал, как её тело, тёплое и гибкое, придвинулось ближе к его спине. Её рука, тонкая и уверенная, обвилась вокруг его талии, ладонь легла плашмя на его живот, чуть ниже грудной клетки. Её прикосновение было нежным, вопрошающим. — Ммм… — она прошептала, губы коснулись его лопатки. — Рано… Он не ответил. Замер, надеясь, что она снова уснёт. Но она не уснула. Её пальцы начали медленно, лениво водить по его коже, рисуя невидимые круги. Её ласка не была страстной. Она была… утешающей. Собственнической. Такой, какая бывает у того, кто считает, что имеет право на это утро, на это тело, на эту тишину. Её губы скользнули по его плечу, оставляя лёгкие, влажные поцелуи. — О чём думаешь? — её голос был хриплым от сна, но в нём уже чувствовалась привычная ему ясность ума. «О нём, — молчал Сынмин. — Всегда о нём». Слеза снова набежала на ресницы, но он сжал веки, не давая ей упасть. — Ни о чём, — выдавил он. Голос прозвучал чужим, сдавленным. —Врёшь, — она мягко укусила его за плечо, не больно, а игриво. Её рука поползла выше, ладонь легла на его грудь, прямо над сердцем, которое билось часто и неровно. — Здесь бьётся целая буря. Я чувствую. Он не знал, что сказать. Благодарность за эту ночь? Сожаление? Извинение? Любое из этих слов было бы ложью. Он использовал её. Как спасательный круг из тины своего отчаяния. И теперь, когда шторм внутри немного утих, обнажив всё те же старые, неизлечимые рифы, он с ужасом смотрел на этот круг и понимал, что он чужой, временный и не может выдержать его вес надолго. Она, казалось, читала его молчание по-своему. Как утреннюю неловкость, как мужскую сдержанность. Она прижалась к нему всей длиной тела, её губы нашли чувствительное место у него на шее. —Не думай, — прошептала она, и в её голосе появились нотки того самого журналистского, немного манипулятивного тона, который так привлёк его вчера. — Вчера было хорошо. Сегодня может быть ещё лучше. Забудь о гонках. Забудь обо всём… хоть на сегодня. Её рука скользнула ниже, под простыню, её прикосновения становились более уверенными, настойчивыми. Она предлагала забвение. Новую порцию. Прямо здесь, в этом чужом, холодном свете утра. И Сынмин… закрыл глаза. Он позволил ей продолжать. Он перевернулся к ней, встретив её поцелуй, отвечая на её ласки. Но в его действиях не было вчерашней отчаянной жажды. Была лишь глубокая, всепоглощающая покорность. Покорность факту, что это — всё, что у него есть. Что настоящего тепла, того, которое согревало бы изнутри, ему не найти. Что его сердце навсегда заперто в комнате с разбитой кружкой и хлопнувшей дверью, а всё остальное — лишь попытки согреться у чужих, временных костров. Он целовал её, касался её, но в мыслях его был другой. Другой запах. Другое прикосновение. Другой взгляд. И эта внутренняя раздвоенность, это предательство по отношению и к себе, и к женщине в его объятиях, была горше любой похмельной горечи. Он погружался в физичность, чтобы убежать от реальности, но реальность, в виде призрака того, кого он действительно любил и ненавидел одновременно, сидела у него внутри, холодная и неистребимая, наблюдая за этим грустным фарсом. И пока её дыхание учащалось, а её ногти впивались в его спину, по щеке Сынмина, прижатой к подушке, скатилась ещё одна одинокая, предательская слеза. Тихая капитуляция перед тем фактом, что некоторые потери — навсегда. И никакое количество чужих постелей, выпивки или язвительных разговоров не заполнит ту пустоту, где когда-то жил Хан Хенджун.

***

Следующие дни текли густым, медленным сиропом. Сынмин не вернулся в свою пустую, пахнущую тоской квартиру. Он словно завис в лимбе между прошлым и настоящим, и Наён стала его проводником в этом новом, странном измерении. Она не спрашивала, можно ли ему остаться. Она просто сказала утром, когда они сидели за её кухонным островом с кофе: «У меня два ключа. Один всегда теряется. Можешь пока присмотреть за запасным». Он кивнул. Это было проще, чем принимать решения. Они разговаривали. Много. Но не о главном. Разговоры были их щитом, их ритуалом избегания. Она рассказывала ему о мире спортивной журналистики изнутри — грязные договорённости, подкупленные судьи, пилоты, которые платят за позитивные статьи. Он слушал, и её цинизм был бальзамом. Он оправдывал его собственное разочарование во всём этом мире. «Видишь, — казалось, говорил её голос, — это всё игра. Фарс. Не стоит твоих слёз». Он, в свою очередь, говорил о гонках, но как инженер, а не как поэт скорости. Он разбирал технические нюансы, критиковал решения своей же команды, говорил о недостатках машин. Это был безопасный язык. Язык фактов, а не чувств. И в этом языке не было места имени «Хан Хенджун». Они гуляли. Это было частью терапии, которую Наён, казалось, негласно ему прописала. Не романтические прогулки под луной, а скорее урбанистические исследования. Она водила его по задним дворам роскошных районов, показывала «настоящий» Сеул — не парадный, а живой, грязный, шумный. Они ели ттеокбокки в узких переулках у старых женщин, которые смотрели на них с немым удивлением. Они поднимались на бесплатные смотровые площадки на крышах офисных зданий, откуда город расстилался бескрайним морем огней, и она говорила: «Смотри, как он огромен. И ты в нём — всего лишь точка. Твоя драма — всего лишь пылинка». И Сынмин смотрел. И старался верить. Он пытался раствориться в этой точке, в этой пылинке. Он смеялся над её колкими шутками, удивлялся глубине её знаний о вещах, о которых он даже не задумывался — искусстве, политике, вине. Она была как энциклопедия с ядовитыми комментариями на полях, и он читал её, чтобы не читать свою собственную, разорванную на части книгу. Отупение чувств. Ритуал забытья. Он сознательно начал выстраивать стену. Каждый раз, когда в памяти всплывало лицо Джунхана — в момент, когда Наён смеялась, запрокинув голову, и свет падал на её шею совсем не так, как падал на его; или когда он просыпался ночью и видел её профиль на подушке, резко отличающийся от другого, знакомого до боли, — Сынмин мысленно произносил: «Стоп». И переключался. Смотрел на деталь интерьера — трещину на потолке, тень от вазы. Слушал уличный шум. Глубоко дышал. Он отдался Наён. Не в порыве страсти, как в первую ночь, а методично, почти отчаянно. Он запоминал, как она пьёт кофе (чёрный, без сахара, но всегда с одной крошечной песчинной корицы). Он научился различать её настроения по тому, как она завязывала хвост: туго — день будет напряжённым, работа; небрежно — она в игривом расположении духа. Он слушал её монологи о будущем, о том, как она хочет возглавить своё собственное спортивное издание и «разорвать в клочья эту лицемерную индустрию». Он поддакивал. Он стал частью её ритма. Они ходили в кино на странные артхаусные фильмы, которые она обожала, и он сидел в темноте, держа её за руку, даже не пытаясь понять сюжет, просто наслаждаясь тем, что его мозг занят движущимися картинками и чужими проблемами. Они покупали еду в супермаркете, как давно живущая вместе пара, споря о сорте сыра или марке йогурта. Он готовил для неё простые блюда — рамён с яйцом, жареный рис, — и она хвалила его с лёгкой насмешкой: «Будешь знаменитым шеф-гонщиком». Всё это было нормально. Приятно даже. Как будто он надел новый, удобный костюм, который немного жал в плечах, но в котором он выглядел как «нормальный» человек, у которого есть умная, красивая девушка и планы на вечер. Полное погружение. Стирание границ. Однажды вечером, недели через две, она принесла домой стопку старых гоночных журналов. «Разберем твоих идолов на кости», — сказала она с ухмылкой. Они сидели на полу, разложив журналы, и она заставляла его комментировать интервью других пилотов, указывая на неудачные фразы, на ложь, сквозящую между строк. Потом она открыла журнал, где было большое интервью с ним и… с Джунханом. Ещё трёхлетней давности, из времён их юношеской команды. Они оба улыбались на фото, стоя плечом к плечу. Сынмин замолчал. Воздух в комнате вдруг стал густым. Он увидел свои тогдашние глаза — ясные, полные огня и абсолютного доверия к тому, кто стоит рядом. Увидел улыбку Джунхана — настоящую, не замороженную, с лёгкой кривизной губ, которую он знал как свои пять пальцев. Наён заметила его взгляд. Она не сказала ничего. Она просто медленно, с едва слышным шорохом бумаги, перевернула страницу. И продолжила говорить о чём-то другом, о следующей статье. Она спасла его. Без драмы, без вопросов. Просто перевернула страницу. И в этот момент Сынмин почувствовал что-то вроде… благодарности. Или облегчения. Она не лезла в его раны. Она помогала ему их игнорировать. И он ухватился за это. Он стал больше касаться её просто так. Не в порыве желания, а в бытовом, привычном жесте. Проводил рукой по её спине, проходя мимо на кухне. Целовал в макушку, когда она работала за ноутбуком. Он впустил её в свой график: она знала время его тренировок, его симуляторов, его встреч с командой. Иногда она заезжала за ним, и они шли ужинать. Механики из «Storms», видевшие её, начинали подшучивать: «О, у Ода появилась своя пресс-секретарша!» Он отмахивался, но внутри… внутри ему нравилось, как это звучало. «Своя». Это слово создавало иллюзию принадлежности, владения, стабильности. Он перестал искать в новостях упоминания о «Energy». Удалил приложение с гоночными сводками, которое всегда было на главном экране. Он сосредоточился на «Storms», на Ёнкее, на своей машине. И когда мысли о Джунхане всё же прорывались — а они прорывались, чаще всего во сне, в виде обрывков: смех на кухне, хлопок двери, — он нарочито поворачивался к тёплому телу Наён рядом, обнимал её крепче и засыпал под ритм её дыхания, пытаясь заместить одно воспоминание другим, более свежим, более управляемым. Он почти убедил себя, что отошёл. Что та рана зарубцевалась, оставив после себя лишь призрачную чувствительность, которую можно заглушить работой, новой связью, острыми комментариями Наён о бренности всего. Он отдался ей полностью — не как любовник, а как союзник по бегству от реальности. И в этом совместном бегстве было что-то успокаивающее, почти целительное. Он стал тише. Спокойнее. Меньше рисковал на трассе, больше думал головой. Команда была довольна. Тренеры хвалили его за «взросление». И лишь иногда, в самые тихие моменты, когда Наён засыпала, а он лежал в темноте, глядя в потолок, эта искусственно возведённая плотина давала микроскопическую трещину. И тогда оттуда, из глубины, пробивался один-единственный, леденящий вопрос: «А что, если это не жизнь, а лишь очень детальная, очень изощренная пауза?» Но он тут же гнал эту мысль прочь, оборачивался, прижимался к её спине и закрывал глаза, слушая, как за окном шумит вечный, равнодушный город.