Трасса «Чхоннам»

i look at you (я смотрю на тебя) and feel the same (и чувствую то же самое) could you forgive me? (Ты простишь меня?) for that pain.. (За эту боль..)

Sorry — Alex G

— Трасса «Чхоннам», частный сектор, в три часа ночи была похожа на черный бархатный пояс, случайно оброненный среди спящих холмов. Единственными огнями во вселенной были холодные фонари над пит-лейном, далеко рассеивавшие свой свет, да слабая подсветка приборных панелей в двух болидах. Воздух, днем пропитанный жаром асфальта и машинным маслом, теперь был свежим и резким, пахнул сосной с окрестных склонов и… свободой. Это была их территория. Их секрет. Никаких камер, никаких спонсорских логотипов, требующих идеальной улыбки. Только они, их машины – не те монстры из углепластика, на которых они выступали сейчас, а старые, проверенные «начальники»: обшарпанные каркасы, ревущие атмосферные двигатели, которые вибрировали всем телом, а не просто гулко пели за спиной. Машины, на которых они учились чувствовать дорогу, а не просто управлять ею. Сынмин вылез из своего темно-зеленого болида, снимая шлем. Прическа была испорчена, на лбу и висках – соленые дорожки пота, но он чувствовал себя живым, каждым нервом, каждой мышцей. Адреналин еще пел в крови, смешиваясь с тишиной ночи в странный, опьяняющий коктейль. — Ну? — его голос, хриплый от напряжения и скорости, гулко разнесся в почти полной тишине, нарушаемой лишь потрескиванием остывающего металла. У края трассы, под единственным ярким фонарем, стоял Ку Гониль. Он держал в руках не сложную компьютерную систему команды, а простой, видавший виды ручной хронометр. В его позе не было напряженности – лишь сосредоточенность старшего друга, наблюдающего за игрой младших. Его лицо, освещенное снизу, было серьезным, пока он сверял показания. — Од… Джунхан… — Гониль медленно поднял голову, и его серьезность вдруг растаяла, сменившись широкой, почти отцовской улыбкой, которая заставила морщинки у глаз разбежаться веером. — Вы – просто огонь. Абсолютный, безумный огонь! Вместе вы… — он сделал паузу, ища нужное слово, и выдохнул с почти благоговейным смешком, — вы симфония. Я такого чистого, слаженного круга давно не видел. Вы идеально дополняете друг друга на трассе. Как два крыла. Сынмин засмеялся. Это был не тот отточенный, слегка дерзкий смех для камер, который позже прозовут «лисьим». Это был громкий, раскатистый, немножко дурацкий и совершенно искренний смех облегчения и триумфа. Он звучал слишком громко для ночной тишины и был от этого еще прекраснее. Он посмотрел на Хенджуна, который только что выбрался из своей синей машины, снимая перчатки. — Слышал, Джунхан? Мы – симфония! — крикнул Сынмин, подмигивая. — Дирижер, — он кивнул на Гониля, — остался доволен. Хенджун в ответ только хмыкнул, но в его глазах, уставших и ярких от адреналина, мелькнула искра. Он подошел ближе, все еще хмурясь, изображая привычную сосредоточенность, но расслабленность плеч выдавала его. Он подошел к Гонилю и, беззлобно, но с силой, ткнул его кулаком в плечо. — «Симфония»… — проворчал Хенджун, отводя взгляд. Голос его был низким, усталым, но в нем не было ни капли раздражения. — Что за пафосные сравнения в три ночи? Ты, наверное, замерз тут, пока мы гоняли. Голова промерзла. Но хмурость не продержалась и трех секунд. Уголки его губ задрожали, потом дрожь прокатилась по щекам, и он не выдержал. Сдавленный смешок вырвался у него, превратившись в такой же беззаботный, громкий смех, как у Сынмина. Он смеялся, глядя на Гониля, потом перевел взгляд на О – того, кто всегда умел растопить его ледяную оболочку одним дурацким замечанием, – и смех стал только громче. Это был смех чистой, ничем не омраченной радости, смех от того, что они сделали это, что они здесь, вместе, на вершине своего маленького, никому не ведомого мира. Сынмин наблюдал, как смеется Хенджун. Видел, как свет фонаря ловил влажный блеск в его глазах от смеха, как он запрокинул голову, обнажив линию горла. И в этот момент, пьяный от скорости, от ночи, от этого смеха, Сынмин перестал думать. Он шагнул вперед, наклонился и быстрым, легким, почти невесомым движением коснулся губами щеки Хенджуна, прямо у уголка его еще улыбающегося рта. Это длилось меньше секунды. Прикосновение было теплым, чуть влажным от пота, и пахло сосной, адреналином и свободой. Хенджун замер. Смех оборвался, сменившись шоком. Он не отпрянул, просто застыл, глаза стали огромными. Алая волна залила его скулы, уши, шею, так ярко, что это было видно даже в тусклом свете. Он выглядел совершенно потерянным, сбитым с толку, ребёнком, пойманным на чем-то запретном и сладком. А потом… потом он снова рассмеялся. Тише, смущенно, с легкой истеричной ноткой. Он потряс головой, отвернулся, провел рукой по затылку. — Идиот, — выдохнул Хан, но в его голосе не было ни капли злости. Только смущение, замешательство и что-то еще, теплое и трепетное, что Сынмин уловил даже сквозь собственное внезапно заколотившееся сердце. Они были просто Сынмином и Хенджуном. Двумя мальчишками на пустой ночной трассе, только что установившими личный рекорд, с бьющимся в такот сердцах будущим.

***

Тот день на трассе «йоногам» был выжженным и громким. Воздух дрожал от рёва моторов, плавился над трибунами, пах жжёной резиной и адреналином. Это не была тренировка. Это была их первая большая, официальная гонка после сотен кругов на пустынных частных треках. Сынмин и Хенджун, ещё в одной команде, ещё «начинающие таланты» сидели в своих машинах на стартовой решётке, разделённые всего парой позиций. Между ними – тёмно-синий болид Гониля. Их талисмана, их неофициального наставника, который сегодня, наконец, вырвался в ту же квалификационную группу. Сынмин через стекло шлема видел знакомый номер на машине впереди. Сердце билось часто-часто, но это был сладкий, знакомый мандраж. Он поймал в боковое зеркало движение – Хенджун в соседнем ряду тоже смотрел вперёд, на машину Гониля. Их взгляды не встретились, но Сынмин знал – он чувствует то же самое. Гордость. Волнение. Всё было, как в той ночи на частной трассе, только в сто раз масштабнее и реальнее. Стартовые огни погасли. Рёв. Рык. Резкий пинок в спину от ускорения. Первые повороты, первая суета пелотона, где каждый дрался за сантиметры. Сынмин был в своей стихии – агрессивный, резкий, ловящий моменты. Хенджун – собранный, точный, выстраивающий траекторию как шахматную партию. А Гониль впереди держался молодцом, уверенно отбивая атаки более опытных гонщиков. А потом был тот самый правый поворот на спуске. Длинная, коварная дуга. Вместе они проходили её сотни раз на симуляторах, десятки раз – в реальности. Гониль шёл по внутренней, быстрой траектории. Сынмин, сзади, готовился к обгону после выхода из виража. Он видел, как машина Гониля на мгновение дрогнула, потеряла идеальную линию. Не из-за ошибки. Позже эксперты скажут о микротрещине в асфальте, о лопнувшем в этот самый момент шаровом шарнире подвески, о стечении обстоятельств, равного вероятности удара молнии. Сынмин не видел причин. Он видел только последствия. Кадры в памяти навсегда остались рваными, с разорванной, как киноплёнка в пожаре, звуковой дорожкой. Тёмно-синий болид, символ их общей мечты, резко, неестественно дернулся вправо. Не в занос, а как будто его дёрнули за невидимую нитку. Он ударился боком о бетонный отбойник с таким звуком, который пронзил даже шум моторов – короткий, сухой, костоломный удар. Но это был не конец. Инерция была чудовищной. Машину отшвырнуло обратно на трассу, прямо под колёса идущего сзади потока. Сынмин инстинктивно вывернул руль, почувствовав, как его собственный болид содрогается от близости катастрофы. В зеркале он увидел, как синюю машину задевает, подбрасывает. Она перевернулась. Один раз – огромная, нелепая тень на фоне неба. Стеклянный ливень осколков, сверкающий на солнце. Второй раз. Третий. Он кувыркался по асфальту, разбрасывая куски карбона, оторванное колесо, обломки, пока не замер, бесформенная, перевёрнутая груда, в клубах пыли и дыма, перегородив трассу. Красные флаги. Резкое торможение. Давящая, оглушительная тишина, наступившая после того, как заглохли моторы. Сынмин замер в кокпите, не в силах пошевелиться. Сквозь щель в забрале шлема он смотрел на дымящиеся обломки впереди. Его руки в перчатках судорожно сжали руль. В горле встал ком, горячий и невыносимый. «Гониль-хён…» Он вылез из машины на дрожащих ногах. Механики, маршалы – все застыли, как в ледяном ужасе. И тут он увидел его. Хенджун стоял у своей машины, уже без шлема. Его лицо было абсолютно бесстрастным, как маска из белого мрамора. Но глаза… Глаза были огромными, тёмными безднами, в которых отражались клубы дыма. Он смотрел не на обломки. Он смотрел на Сынмина. И в этом взгляде не было общей боли. Не было того зеркального ужаса, который мог бы их объединить. В нём была абсолютная, ледяная ясность. И обвинение. Немое, но оглушительное, как тот самый удар о бетон. Этот взгляд кричал: «Ты был сзади. Ты видел. Ты мог… Ты должен был…» Или, может быть, это был просто ужас, искажённый горем и трансформированный в поиски виноватого. Но Сынмин прочёл в нём только одно – приговор. Кто-то из команды тронул его за плечо, что-то говорил. Медицинский вертолёт с воем пронёсся над трассой. Мир вокруг задвигался снова, но уже другим, чёрно-белым и беззвучным образом.

***

Отель в Сеуле после гонки был похож на тихую, стерильную капсулу, отсекающую внешний мир. За окном мерцал ночной город, огни порта отражались в чёрной воде, а в номере стояла тишина, нарушаемая лишь гулким стуком дождя по стеклу. Сынмин, скинув командную куртку «Storms», устроился в кресле у окна. Тело ныло от перегрузок, в висках пульсировала усталость, но мозг, отравленный адреналином, отказывался отключаться. Он механически листал ленту ТикТока, где алгоритм, словно зловредный демон, подсовывал ему одно и то же: обгон на третьем повороте, его лицо на подиуме, интервью с Им Наён. Потом он наткнулся на эдит. Сначала он не понял. Музыка – что-то меланхоличное, фортепиано. На экране – он сам, но не сегодняшний, а с прошлогодней гонки в Сувоне. Он смеётся в боксе, отдавая шлем механику. А потом кадр плавно, через эффектную склейку, переходил на Ёнкейа. Кан Ёнхен, его напарник по «Storms», смотрел на него с другого конца бокса. Взгляд был снят крупно, замедленно. И в этом взгляде, благодаря искусному монтажу, подтекстовой музыке и умелой обрезке, читалось… всё. Нежность. Терпение. Глубокую, преданную привязанность. «Мой якорь», – гласила подпись хрупкими белыми буквами. Сынмин моргнул. Он знал этот момент. Ёнкей тогда смотрел не на него, а на показания телеметрии на мониторе за его спиной, хмурясь из-за странного скачка давления в тормозах. В его взгляде была профессиональная озабоченность, не более. Но в руках фаната, в этом трёхсекундном клипе, это превратилось в немое кино о безмолвной поддержке, о любви, скрытой от мира. Он фыркнул. Конечно, он знал о шипперах. Знал, что его и Ёнкея, «лисьего» нападающего и «рационального» стратега, фанаты объединяют в пару «Ёд» или «СынКей». Он видел милые фан-арты, слышал шутки на стримах. Но этот эдит… это был не восторженный взгляд. Это было исследование. Микроскоп, наведённый на мимолётный взгляд, и обнаружение в нём целой вселенной чувств, которых там никогда не было. Пальцы сами потянулись к комментариям. Глупо. Бессмысленно. Но тишина отеля давила, а дождь за окном нашептывал что-то тоскливое. Комментарии пестрели сердечками и огоньками. «Они идеальны», «Ёнкей всегда смотрит на него, как на самое хрупкое сокровище», «Химия просто безумная!». И тогда он увидел его. Комментарий, висящий чуть ниже, словно выжженный кислотой на фоне сладкой ваты. «ОдиХаны лучше.» Название шипа ударило его, как пинок под дых. Это был не просто набор букв. Это был призрак. ОдиХаны. Од + Джунхан. Прах прошлого, растёртый в пыль и случайно всплывший здесь, среди розовых фантазий о нём и Ёнкее. Он замер, словно его обнаружили в чём-то постыдном. Пульс, который только-только успокоился, снова заколотился в висках. Палец дрогнул и нажал на ответы к этому комментарию, развернув цепочку. Ответ 1 (аватарка с фанартом «Ёд»): «Да они даже не контактируют. Вообще. На всех пресс-конференциях сидят, как два айсберга.» Истина, высказанная с плохо скрытым торжеством. Да. Так и есть. Они не контактируют. Они избегают даже случайных пересечений взгляда в паддоке. Это был их негласный, мучительный ритуал. Ответ 2 (нейтральный аватар): «Ну кто знает, что происходит за камерами…» Фраза висела в воздухе, оставляя место для самой губительной надежды. За камерами. В пустых боксах после всех. В тёмном коридоре отеля. В том лифте в Шанхае год назад, где они оказались наедине на тридцати секунд, и воздух стал густым, как сироп, а Сынмин, чтобы не смотреть на него, уставился на цифры этажей, пока пальцы не онемели от напряжения. Ответ 3 (аватар с пиксельным сердцем): «За камерами любовь ❤🔥» И всё. Просто. Уверенно. Как аксиома. Любовь. Не ненависть, не сложная паутина обиды, вины и тоски, а просто — любовь. Яркая, пламенная, скрываемая от мира. Сынмин отшвырнул телефон на диван, как будто он обжёг ему кожу. Он встал, прошёлся по комнате. Шершавый ковер поглощал шаги. Дождь яростнее забарабанил в стекло. «Любовь, — с горькой усмешкой подумал он. — За камерами». За камерами не было любви. За камерами была тишина. Та самая, что поселилась в нём три года назад, после воя сирены скорой на трассе «йоногам». За камерами были украдкой просмотренные, а затем спешно удалённые интервью Джунхана, где он ловил каждую микроинтонацию в его, ставшем таким холодным, голосе. За камерами была навязчивая привычка искать в толпе паддока синюю кепку «Energy» и тут же отводить взгляд, когда находил. За камерами — была эта дурацкая, неистребимая тоска, которая грызла изнутри, как ржавчина, и превращала каждую его победу в горькую пилюлю, потому что разделить её было не с кем. Вернее, был только один человек, с кем она имела бы смысл, и он стоял по ту сторону ангара, за стеклом и годами молчания. Он подошёл к мини-бару, налил себе воды. В темном окне отражалось его собственное лицо — уставшее, с тенью под глазами, которые фанаты называли «лисьими» и находили в них хитринку. Никакой хитринки не было. Была только усталость. И смутное, ядовитое чувство — ревность? Нет. Досада. Досада на то, что эти незнакомые люди в интернете взяли его боль, его сложную, грязную, невыносимую историю и упаковали её в красивый ярлык «запретной любви». Они украли его тоску. Превратили её в контент. В сюжет для трёхминутного ролика под грустную музыку. Он тяжело вздохнул, звук вышел сдавленным, будто ему давили на грудь. Голова раскалывалась. Он погасил свет и лёг на кровать, уставившись в потолок, где от фар проезжающих машин проплывали призрачные световые пятна. А телефон на диване, забытый, ещё несколько минут тускло светился в темноте, подсвечивая последний, ядовито-милый комментарий под тем эдитом: «Главное — верить! ОдиХаны forever! ❤»