Коллектор

Коллектор Проснулся он от того, что зубы выпали на подушку. Не все, штук пять, белые, аккуратные, лежали в ряд на наволочке, как маленькие надгробия. Он сунул палец в рот – десны были целы. Зубы во рту были на месте. Он посмотрел на подушку – зубы были там. Он лежал в кровати, в своей квартире, на четырнадцатом этаже, город спал за окном, но что-то было не так. Что-то сломалось в сборке реальности. Он решил не обращать внимания. Он пошел в ванную. По пути стена слева от него покрылась мхом. Настоящим, влажным, лесным мхом, который рос прямо на глазах, пуская тонкие веточки, на которых тут же распускались крошечные фиолетовые цветы. Он прошел мимо. Он научился не смотреть. Если не смотреть – этого нет. В ванной зеркало показало ему его лицо. Обычное лицо. Кроме одного: глаза поменялись местами. Правый был там, где левый, левый – там, где правый. Он знал, что если сейчас моргнуть, они встанут на место, но факт того, что они могли это сделать, уже означал, что границы его тела стали проницаемы. Он умылся. Вода из крана пахла озоном и жженой проволокой. Он закрыл кран, но вода продолжала течь. Он отошел – вода продолжала течь. Он вышел из ванной, оставив дверь открытой, и оттуда всё лилось и лилось, и он знал, что к утру вся квартира будет затоплена, но сейчас ему нужно было идти на работу. На работе всё было почти нормально. Коллеги сидели за своими столами, но у них у всех были одинаковые лица. Не похожие – одинаковые. Лица его начальника, Ивана Сергеевича, размноженные на десять человек, сидели в офисных креслах и одинаковыми голосами говорили в одинаковые телефоны. Один из них, тот, что сидел на его месте, поднял голову и сказал его голосом: — Ты опоздал. — Я не опоздал, – сказал он. — У меня время остановилось в 6:47. — Это не оправдание, – ответил начальник лицом его коллеги Олега. — Садись. Он сел за свой стол. Клавиатура под пальцами была теплой, как живая. Каждая клавиша дышала. Он печатал отчет, но буквы на экране складывались в предложения, которые он не вводил. Он печатал «отчет о выполненных показателях», а на экране появлялось: Ты уже заметил, что тень от стула падает не туда, куда нужно? Ты уже понял, что в коридоре на три розетки больше, чем было вчера? Он выключил монитор. В черном стекле он увидел свое отражение. Отражение не смотрело на него. Оно смотрело куда-то влево, поверх его плеча, с легким любопытством, как смотрят на что-то, что происходит само собой, без твоего участия. Он обернулся. Никого. В обед он спустился в столовую. Еда в тарелке двигалась. Суп тек против часовой стрелки, котлета медленно вращалась вокруг своей оси. Он не стал есть. Он пил только воду, но вода была соленой, как слезы, и он понял, что это его собственные слезы, просто они почему-то лились не из глаз, а из крана в столовой. После работы он поехал домой. В метро вагон был полон людей, но никто не дышал. Он специально слушал – ни вдоха, ни выдоха, полная тишина в переполненном вагоне, только шум колес и его собственное сердце, которое билось где-то в горле, а не в груди. На станции названия не было. Поезд остановился на платформе, но таблички с названием не было, вместо нее – чистый белый прямоугольник. Все вышли. Он вышел последним. Люди расходились по вестибюлю, и он заметил, что они не просто выходят – они исчезают. Каждый, кто проходил через турникет, растворялся в воздухе, не оставляя после себя ничего, кроме легкого искажения, как рябь над горячим асфальтом. Он не прошел через турникет. Он сел на скамейку и закрыл глаза. Когда он открыл их, он был дома. В квартире было темно. Вода из ванной перестала течь, но пол был сухой, будто ничего и не было. Мох на стене исчез. Он прошел в спальню. Зубы на подушке тоже исчезли. Всё стало нормальным. Слишком нормальным. Он сел на кровать. В комнате было тихо. Обычная тишина спящего дома: где-то за стеной гудел лифт, где-то внизу проехала машина, где-то капала вода из крана, который он, наверное, забыл закрыть. Он встал, чтобы пойти проверить кран, но замер на полпути. Ему показалось, что тишина в углу комнаты звучит иначе. Не громче. Не тише. Просто – иначе. Будто там, в углу, есть небольшой участок воздуха, который не принадлежит этой комнате. Который пришел откуда-то еще. Который держит форму чего-то… или кого-то. Он стоял и смотрел в угол. Ничего не происходило. Никто не появлялся. Ничего не падало. Не было ни записок, ни фигур за окном, ни вздохов, ни шагов. Просто угол. И тишина. Он подождал минуту. Потом другую. Потом он медленно подошел к углу и провел рукой по воздуху. Там было пусто. Но когда он убрал руку, ему показалось – или это действительно было? – что воздух на секунду стал чуть плотнее. Чуть теплее. Чуть более… населенным. Он отошел. Сел на кровать. Включил ночник. В углу никого не было. Конечно, никого. Он лег. Закрыл глаза. Долго не мог уснуть, вслушиваясь в тишину. А под утро, уже проваливаясь в сон, он вдруг подумал: а кто всё это время записывал? Кто видел мох на стене? Кто заметил, что лица коллег стали одинаковыми? Кто зафиксировал, что вода из крана пахла озоном? Он не писал дневник. Он никому не рассказывал. Мыслей вслух не произносил. Но кто-то же всё это записал. Иначе откуда он сейчас, лежа в темноте, знает все детали так отчетливо, будто их кто-то разложил у него в голове по полочкам? Он открыл глаза. В комнате было темно. Ночник погас — наверное, перегорел. В углу было черно. Совсем черно. Он не видел ничего. Но ему казалось — нет, он знал, — что в этой черноте есть форма. Не человек. Не лицо. Не фигура. Просто сгусток внимания. Тот, кто смотрит. Не двигается. Не дышит. Не вмешивается. Просто ждет, что будет дальше. Он лежал, не шевелясь, и думал: если я сейчас закричу — это запишут? Если я сейчас умру — это тоже запишут? И кто это потом прочитает? Он не закричал. Он лежал тихо, смотрел в черный угол и ждал утра. А в углу было темно. Или не было.