Сага о Последнем Берсерке

Омега попятился и закрылся руками. Серен не двинулся с места. То ли Эгилю показалось, то ли альфа и вправду выглядел устрашающе, но всё закончилось. Серен подошёл к нему, убирая руки с лица. Эгиль боялся смотреть на него. Правда, которую они оба узнали, казалось, возвела между ними стену непонимания. — Хватит прятаться, — зло выдохнул Серен. — Я не собираюсь тебе навредить. — Я видел прошлое, там горела деревня, у всех были светлые волосы, как у нас с тобой. Ты ведь знал, кто я такой, — в истерике прошептал Эгиль. — Догадывался... — Вёльва была права? Иделиса и Айден — мои родители? — Хунд не стала бы врать, — не отпуская Эгиля, ответил Серен. — Ты убьёшь меня? — посмотрел в серые глаза альфы Эгиль. Серен молча взирал в ответ. — Убьёшь, я так и думал, — ослаб в руках альфы Эгиль. Серен почувствовал, как тело Эгиля обмякло в его руках, и сжал его плечи сильнее. — Я не собираюсь тебя так легко убивать, — голос Серена был хриплым, лишённым привычной стальной твёрдости. — Клянусь Одином, Эгиль, ты безумен, если так думаешь. Эгиль, всё ещё дрожа, поднял глаза. В них плескалась бездна страха, но сквозь неё пробивалась искорка неверия. — Но... деревня. Огонь. И то, что ты узнал. Ты смотрел на меня, как на чужака, которого нужно устранить. Серен сжал кулаки. Его взгляд, обычно ясный, как зимнее небо, теперь был затянут серыми тучами. — А как мне ещё стоит на тебя смотреть? Поблагодарить за то, что вся деревня пала? — прорычал он, и в этом рычании не было злобы, лишь невыносимая, старая боль. Серен приблизился, сокращая расстояние, но теперь его движения были осторожными, как у волка, приближающегося к раненому оленю. — Ты — сын Иделисы и Айдена. И ты проклят, Эгиль. Нити судьбы, видимо, решили посмеяться надо мной, раз тот, кого я должен убить, вызывает другие чувства. — Если хочешь, я могу уйти и больше никогда не появляться. — Эгиль смотрел на него не отрываясь. — Хочешь убежать, как обычно? — Серен был зол, но сдерживался. Серен отпустил плечи Эгиля, отступив на шаг, чтобы лучше рассмотреть его лицо. Пепел от сгоревших домов, казалось, въелся в кожу, подчеркивая усталость, которую он носил как бремя, наложенное самими богами. — Ты говоришь о побеге, будто это просто смена селения. Ты не понимаешь, что несешь. Я видел, как твой отец стоял там, — продолжил Серен, его голос вновь обрел стальную нотку, но она была приглушена, как звон меча, опущенного в мох. — Он не пытался спасти их. Айден стоял, словно Фенрир, прикованный к Гиннунгагапу, наблюдая, как пламя пожирает то, что он поклялся защищать. А потом и сам умер. Эгиль пошатнулся. — Знаешь, почему сгорела деревня? — Серен сделал еще один шаг, и теперь их разделяли лишь несколько футов. — Они узнали, что ты их погибель, чье рождение было отмечено не благословением Фрейи, а проклятием Локи. Иделиса сделала всё, чтобы спасти тебя, но ценой нескольких сотен жизней. Серен поднял руку. На запястье альфы тускло блеснул бронзовый браслет, подарок отца, когда он впервые взял в руки боевой топор. — Ты говоришь об уходе. Куда ты пойдешь? В Ётунхейм, чтобы стать одним из них? Или в Асгард, чтобы бросить вызов самому Одину? Ты не можешь убежать от того, что течет в твоих жилах. Это не просто кровь. Это руны, выжженные на твоей душе. Эгиль поднял глаза, и в них плясали отблески далекого, невидимого пожара. Он был подобен изваянию, высеченному из серого камня, но камень этот трескался под невыносимым внутренним давлением. — Я должен уйти, Серен, — прошептал он, и голос его был сухим, как осенние листья, гонимые ветром по замерзшей земле. — Если я останусь, огонь, который ты видишь в моих глазах, поглотит и тебя, и всё, что ты любишь. Я — чума, пришедшая из мира, который не должен был родиться. Серен опустил руку, его взгляд потеплел, но не смягчился. Он видел боль, но видел и роковую упрямость. — Ты говоришь о чужой силе, — возразил Серен, его голос стал тише, словно он делился тайной, ведомой только им двоим. — Твоя мать, Иделиса, она боролась с этим пламенем, пока не обратилась в прах. Она не хотела, чтобы ты был проклят, лишь это отчасти оправдывает ее в моих глазах. Эгиль все еще был начеку, боясь нападения. Серен повернулся к нему спиной и прошептал: — Если бы я хотел твоей смерти, ты бы лежал уже истекая кровью. Покуда я добр, не вызывай во мне желания свернуть тебе шею. Увижу побег — на месте умрешь, не пожалею. Эгиль вздрогнул от слов Серена, словно от удара плетью. Холодный огонь в его глазах на мгновение вспыхнул ярче, и он почувствовал, как жар обжигает собственное лицо. — Твоя доброта — это лишь отсрочка, — ответил Эгиль, и в его голосе прозвучала сталь, которую он изо всех сил старался скрыть. — Я — ошибка, воплощённая в плоти. Я не буду просить тебя о пощаде, Серен. Я сам себе не могу её дать. Он сделал шаг назад, его поза стала напряжённой. — Я не бегу, я ухожу из-под удара, который неизбежен, — продолжил Эгиль. — Если я останусь и не смогу контролировать, когда эта сила решит проявиться ещё раз, картина может повториться. Я не хочу, чтобы ты видел, как рушится твой мир ещё раз из-за того, что поверил в меня. Серен медленно обернулся. В его глазах не было гнева, только глубокое, тяжёлое понимание, смешанное с невысказанной печалью. — Ты боишься не того, что ты принесёшь мне, а того, что я сделаю, когда ты потеряешь контроль. Он подошёл ближе, сокращая расстояние, которое Эгиль только что отвоевал. — Ты думаешь, я не знаю, что такое бремя? Я храню то, что ты называешь ошибкой Иделисы, в своих стенах. Ты — не чума. Ты — часть того, что я решил защищать, даже если это означает, что однажды мне придётся защищать это от тебя самого. Серен остановился в шаге от Эгиля. — Я не верю в твою роковую участь. Я верю в твой выбор. Если увижу, что ты используешь то, что тебя терзает, против невинных... — Серен поднял руку, и в лунном свете на его пальцах блеснуло лезвие, тонкое, как паутинка. — ...тогда я сам стану огнём, который ты так боишься. И он будет чистым, Эгиль. Без примеси твоей вины. После этих слов альфа ушёл, оставляя Эгиля в собственном доме. А омега на ватных ногах сел, пытаясь понять, в какой момент жизнь повернулась совсем в другую сторону. *** *** Прошло два дня. Всё это время берсерки усердно искали Ульфа, но тот так и не объявился. Конунг был в ярости, не желая признавать страшную правду о сыне. Йокит лежал в хижине Инги; омега спал беспробудным сном. Рядом с ним сидел Йоанн, который заботился о нём. Наконец омега открыл глаза. Хижина ходила ходуном, а на языке ощущалась горечь. Омега попросил воды. Йоанн тут же отреагировал, помогая ему пить маленькими глотками. Йокит был спокоен, хотя в глазах всё ещё отражалось безумие. — Что произошло? — Ты впал в безумие, — ответил Йоанн. — В такое, что нам еле удалось тебя вернуть. — Сколько я спал? — Пару дней. — Помогая ему чуть приподняться, прошептал Йоанн и вдруг утянул омегу в самые крепкие объятия. Йокит ощутил, как крепкие руки Йоанна сжимают его, и впервые за долгое время его собственное сердце отозвалось теплом, а не ледяным страхом. Он прижался к груди альфы, вдыхая знакомый, успокаивающий запах сосны и стали. — Я… помню только тьму, — прошептал Йокит, и его голос был хриплым от долгого молчания. — И боль. Такая, что казалось, будто сам Фенрир терзает мою душу. Йоанн отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза омеге. — Тьма пыталась поглотить тебя, — сказал Йоанн, касаясь большим пальцем щеки Йокита. — Но ты боролся. Ты цеплялся за жизнь, как корень старого дуба за скалу. Слова альфы были подобны бальзаму, нанесенному на раны, которые не видел никто, кроме самого Йокита. В последние дни, пока он был в забытьи, его разум блуждал по Хельхейму, преследуемый тенями предательства и отчаяния, вызванными исчезновением Ульфа. — Ульф… — выдохнул Йокит, и на мгновение прежняя тревога вновь потянула его вниз. — Не думай о нём сейчас, — твердо, но нежно прервал Йоанн. — Конунг гневается, берсерки ищут, но ты не можешь нести на себе всю тяжесть этого мира. Ты только что вернулся из Бездны. Твоё тело и дух нуждаются в исцелении. Йоанн осторожно поправил одеяло, убедившись, что омеге тепло. Затем он взял руку Йокита в свою, сплетая их пальцы. Это был не просто жест привязанности; это было обещание, невысказанное, но прочное, как сталь, закалённая в огне. — Пока ты был там, я не сомкнул глаз, — признался Йоанн, его голос стал тише, наполняясь искренней уязвимостью, которую он редко позволял себе показывать. — Каждый час казался вечностью, сотканной из страха, что я потерял тебя навсегда. Моя кровь стыла, когда я видел твоё безумие. Йокит почувствовал, как его сердце наполняется нежностью, смешанной с глубоким чувством вины за причиненную боль. Он сжал руку Йоанна в ответ. — Ты — мой берег, Йоанн. Мой единственный незыблемый камень в этом бурлящем море. Йоанн улыбнулся, и эта улыбка осветила хижину ярче, чем любое факельное пламя. Он наклонился и осторожно, словно боясь, что омега может рассыпаться прахом, поцеловал его в лоб. Погладив омегу по шраму на лице, Йоанн не мог поверить, что наконец-то всё закончилось. Йокит всё ещё чувствовал накатившие эмоции, но пытался оставаться в сознании. Пересилив себя, омега всё же спросил: — Так и не нашли Ульфа? — Нет, и не найдут. — Знаешь, Йоанн, несмотря на моё состояние, я впервые могу дышать свободно. Его тень больше не властна надо мной. Вот бы ещё и отец... — омега запнулся, не заканчивая предложение. Йоанн, внимательно смотрящий на него, спросил: — Что такое? Омега покачал головой и сильнее обнял альфу, закрывая глаза. — Йокит, ты всё ещё тут? И тут омега спел очень знакомую с детства мелодию: — Спи, мой Златокудрый Мальчик, Пусть не тронет тебя мрак. Твои очи – два кристалла, Что растопят горный знак. Там, где фьорды спят в покое, Где туман целует скал, Спят герои, ждут покоя, Кто за честь свою стоял. Пусть тебе приснится Вальхалла, Светлый пир и звон щитов, Но сейчас – лишь тишь и шалость Снов из северных снегов. Спи, наш Яркий, сын Светила, Пусть хранит тебя Идунн. Завтра вновь земля просила Твой огонь, твой звонкий бун. Спи, мой Солнечный Ребенок, Спи, пока не вспыхнет день. Пусть твой сон, как чистый лепесток, Рассеет сумрачную тень. Йоанн внимательно слушал, пытаясь уловить эмоции омеги. На последних словах голос омеги дрогнул, и он расплакался. — Успокойся, тебе нельзя волноваться, Йокит, — прошептал Йоанн, поглаживая омегу по спине. Через некоторое время вернулась Инга. Увидев спящего в руках Йоанна Йокита, она спросила: — Он был в себе? Йоанн кивнул, не собираясь отпускать омегу. — Слава Одину, что он смог выбраться, — Инга обратила свой взор в небо. — С ним всё будет хорошо, — прошептал Йоанн. Он даже в мыслях не допускал обратного. *** *** — А ну-ка живо двигайтесь! Что вы, как ишаки, стоите и смотрите на меня? — подгонял берсерков с утра пораньше Яри. В деревне проводились ремонтные работы, которые выполняли берсерки. Рагне, стоявший рядом с ним, кивал головой, бросая взгляды на хмурого, словно грозовая туча, Серена. Эгиля не было, Йокит отсутствовал, сам Эйлиф тоже с утра где-то пропадал. Только Йоанн, наравне с остальными, чинил забор. Яри, чье лицо было опалено ветрами северных морей, а глаза горели яростью, свойственной богам Асгарда, сплюнул на землю. — Что за леность объяла вас, сыны Волка?! — его голос, грубый и резкий, как скрежет стали о гранит, разнесся по утренней тишине поселения. — Неужели вам милее лежать, как дохлым тюленям на берегу, чем укрепить стены, что защищают наш дом от ночных теней и зубов Фенрира? Рагне, чьи руки были могучи, как корни древнего ясеня, отложил топор. Он был крепок, но даже в нем чувствовалась усталость от недавних набегов. — Яри прав, — голос Рагне был спокоен, но в нем звенела сталь. — Пока Серен хмурится, словно сам Хель нахмурил свои ледяные брови, мы должны работать. Где Эйлиф? Он должен был принести новые бревна из рощи Одáла. Серен прорычал в ответ, не отрываясь от сколачивания новой доски. — Меньше слов — больше дела, Яри! — Я тридцать лет, как Яри! Серен сверкнул из-под насупленных бровей. — Тридцать лет ты, Яри, учишь нас работать, а сам стоишь, как истукан, и только командуешь! Я тридцать лет, как Серен, и знаю: когда топор в руках, слова короче должны быть, чем лезвие! Яри побагровел. Его гнев был столь внезапен, что казалось, будто сам Тор чихнул где-то в небесах. — Ты смеешь мне указывать, Серый Хвост?! Яри — имя, которое помнят даже те, кто не умеет говорить! Я — тот, кто наводил ужас на побережья Кеттла, пока ты еще учился отличать овцу от козла! Рагне, который пытался примирить бурю, поднял руки, словно призывая к миру богинь. — Тише, тише! Хватит мериться годами, как старые вороны! Нас спасет не количество лет, а крепкие стены. И, кстати, если мы говорим об отсутствующих... — Рагне почесал затылок, — ...где Инвар? Обычно к этому времени он уже успевает опрокинуть бочку-другую, но даже его пьяный храп не слышен. В этот момент из-за сарая, где хранились рыболовные снасти, послышался подозрительный шорох, а затем — звук, похожий на то, как гигантский морской угорь пытается проглотить слишком большую устрицу. Рагне, который до этого добросовестно прибивал доску, уронил молоток. — Что это было? — прошептал Йоанн, его глаза расширились. — Неужели это тот самый тролль, о котором Инга рассказывала? Который ворует сушеную треску? Яри, забыв о споре с Сереном, мгновенно принял боевую стойку. Ярость сменилась профессиональным интересом. — Тролль? Тролли обычно громче. Это что-то... более мягкое и, кажется, жалующееся. Из-за сарая показалась голова. Это был не тролль. Это был Инвар. Его лицо было перепачкано в чем-то липком и красном, а в руках он держал пустой глиняный кувшин, который он, судя по всему, пытался утопить. — Спасите... — прохрипел Инвар, шатаясь. — Волк... большой... в бочке... Серен скривился: — Какой еще волк, пьяница? Ты опять в бочку с рассолом свалился? — Нет! Настоящий! Фенрир-младший, наверное! Он нашел нашу бочку с вишневым вареньем, которое моя мать прислала! Я пытался отобрать! Он... он меня облизал! И ушел с последней ложкой! — Инвар всхлипнул. — Это была последняя ложка, Яри! За нее мне обещали место в первом ряду у костра! Рагне тихонько фыркнул, пытаясь скрыть улыбку. Яри медленно опустил свой боевой топор, который все еще казался слишком тяжелым для такого пустякового дела, как варенье. — Вишневое варенье, — повторил он голосом, в котором смешались усталость от жизни и невыразимая обида. — Инвар, ты только что поставил под сомнение мою репутацию, которую я ковал в пламени битв, из-за вишневого варенья? Серен, который секунду назад был готов вызвать Яри на поединок чести, теперь скрестил руки на груди и удовлетворенно ухмыльнулся. — Видишь, Яри? — проговорил Серен, его голос был полон едкой иронии. — Я говорил тебе: когда дело доходит до чего-то важного, топор в руке важнее, чем громкие слова. Но, видимо, для Инвара последняя ложка варенья — это и есть самое важное дело! Возможно, нам стоит переименовать его в Инвар-Сладкоежка? Инвар, который теперь сидел на земле, обхватив голову руками, поднял взгляд, полный слез и остатков варенья. — Это не просто варенье, Серен! Это — Наследие Вальхаллы! Моя мать освятила его в честь моего тридцатилетия! Она сказала, что оно дарует силу, равную силе Тора, если съесть его до захода солнца! Рагне, прислонившись к косяку сарая, покачал головой. — Силу Тора, говоришь? Видимо, сила Тора не распространяется на способность удержать глиняный кувшин. И почему ты решил, что волк, который смог проглотить целого лосося в прошлый вторник, вдруг заинтересуется кисловатой субстанцией? — Он был голоден, Рагне! — завопил Инвар. — И он выглядел очень виноватым! Йоанн улыбнулся. Ивар и кувшин были неразлучны. Хоть он и был пьяницей, но и воином был отважным. Инвар поднял палец, указывая на пустой кувшин. — Он был ростом с бочку для пива! И у него была шерсть цвета зимнего тумана! Он смотрел на меня так, словно я, Инвар, — самый жалкий смертный, который когда-либо осмеливался хранить сладости! Серен фыркнул, подходя к Инвару и протягивая ему руку, чтобы поднять. — Фенрир-младший, значит. Я знаю этого пса. Он принадлежит старому Эйнару из Северной бухты. Он такой же волк, как ты — бог грома. Он просто очень крупный, очень наглый пес, который обожает сладкое. Эйнар кормит его остатками рыбы, а он, в свою очередь, терроризирует всех, у кого есть хоть что-то, что пахнет фруктами. Яри тяжело вздохнул. Он взял свой топор и начал протирать лезвие рукавом, его гнев испарился. — Ладно. Инвар, ты отработал свою вину. Завтра ты чистишь всю лодочную пристань. А ты, Яри, — он указал на напарника, — ты пойдешь и найдешь Эйнара. Пусть вернет варенье или заплатит за него. И скажи ему, что если его пес еще раз придет к нашему сараю, я поделюсь с ним своей новой заточкой. Инвар вскочил, его лицо озарилось надеждой. — Спасибо, Форенг! Я знаю, что я провинился! Но... а как же костер? Мне обещали место! Рагне, не удержавшись, рассмеялся. — Место у костра? Ты получишь место под костром, если не перестанешь превращать мелкие неудачи в легенды, достойные Саги! А теперь, Яри, пойдем. Нужно поговорить с Эйнаром. Может, у него есть хоть немного этого «Наследия Вальхаллы», чтобы успокоить нашего героя. Альфа усмехнулся, следуя за Рагне. — А ты, старик, иногда говоришь дельные вещи. — Усмехнулся Яри и, когда они пошли в сторону выхода из деревни. — Ты ходил с утра к дому Форинга, что забыл? — с любопытством спросил Рагне. — Ах да, я же поглядывал, что да как... — ударил по лбу Яри. — Значит, слушай... — В общем, я услышал, как они ругались, а потом появился этот недоделанный дух, и всё мне испортил. — Это было утром? — Я для вида зашёл к Форингу, чтобы спросить, не видел ли он Йоанна, а Эгиля нигде и не было. Я так и эдак смотрел, но нигде его не было. Рагне застонал, прислонившись к стене ближайшего амбара. — Ты когда перестанешь в дела Форинга лезть? — Перестану, когда Форингу перестанет быть делом Эгиль! — огрызнулся Яри, поправляя свой видавший виды кожаный доспех. — И вообще, ты бы лучше следил за тем, чтобы твои люди не устраивали по утрам таких представлений, от которых даже Хель соскучится! Рагне поднял на него глаза, полные такой усталости, будто он лично тащил Мидгард на своих плечах. — Мои люди? Ивар нормальный мужик! Ты опять видел Фрейю, танцующую на крыше твоего хлева? — Ох, не начинай! — Яри махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Я говорю о том, что я, между прочим, герой! Ну, почти герой. И когда я пытаюсь собрать информацию о пропавшем Эгиле, чтобы, может быть, спасти этот жалкий клан от очередной порции неприятностей, мне мешает какой-то недоделанный дух! Он выглядел, Рагне, как будто его вылепил пьяный гном из старого мха и оставил сохнуть на ветру! Рагне тяжело вздохнул, его голос стал чуть тише, но от этого не менее едким. — Дух, говоришь? Звучит как твоя очередная попытка оправдать то, что ты не смог тихонько подслушать разговор, не наступив на сухую ветку. Яри, ты знаешь, что такое мифология? Это когда боги дерутся, великаны воюют, а ты, Яри, вечно лезешь туда, где пахнет громом и повесткой от Одина. — Я лезу, потому что кто-то должен! Если бы я не лез, Форингу пришлось бы самому разбираться с тем, что у него под полом завелось! И, кстати, этот дух… он был на удивление невежлив. Он не представился. Никакого уважения к старшим, даже если старший — не я, а дух. — Уважение? Ты требуешь уважения от духа? Ты, который вчера пытался убедить меня, что твой топор острее, чем проклятие Локи, потому что ты его очень сильно наточил о камень в реке? Яри скривился. — Это была тактическая ошибка с топором, я признаю. Но дух! Он прямо передо мной начал размахивать руками и издавать звуки, похожие на скрип несмазанной телеги! Я едва успел отскочить, а он мне прямо в лицо... — Что, Яри? Рассказал тебе о смысле жизни? Или предложил сделку, как у Сигурда с Фафниром? — Он крикнул на меня! — воскликнул Яри, его голос сорвался на писк. — Он крикнул мне в лицо! Ты представляешь, какое это оскорбление для воина? Рагне медленно покачал головой, прислонившись лбом к холодному дереву амбара. — Я представляю, Яри, что ты слишком много пьешь медовухи натощак, а потом пытаешься вести себя как герой саги. Иди, Яри. И если ты снова встретишь духа, скажи ему, что Рагне передавал привет и посоветовал ему найти себе более продуктивное занятие, чем портить утро таким… замечательным людям, как ты. И ради всего святого, не лезь в дела Форинга. Он и без твоих подвигов скоро сожжёт половину деревни из-за этого лиса. — Рагне, ты хоть мой друг, но такой душный временами. Пойду лучше рыбу поймаю, — пробормотал Яри. — Можешь не утруждаться, — бросил Рагне ему вслед. — Рыба разбежится, потому что ты до сих пор не научился ходить тихо, как настоящий хищник, а не как стадо испуганных козлов. Иди уже! Яри, насупившись, отвернулся от Рагне и направился к берегу, спотыкаясь о собственные ноги, что было верным признаком его неуклюжей походки. — Хищник! — пробормотал он, уже отходя на приличное расстояние. — Я — хищник, которому не нужны твои советы по бесшумному передвижению! Рагне, казалось, даже не пошевелился, но его голос, усиленный раздражением, долетел до Яри. — Ты не хищник, Яри. Ты — шум, который предшествует беде. Яри резко остановился, возмущенно размахивая руками так, что его старый кожаный доспех заскрипел, словно несмазанная телега. — Насчет Вальхаллы… Я там буду! И когда я приду, я расскажу всем, как Рагне, великий и мудрый, боялся, что его фрекен, Хельда, узнает, что он тайно ел ее запасы вяленой трески! Рагне наконец оторвался от амбара. Его лицо приняло выражение, будто он только что вдохнул аромат гнилой рыбы, смешанный с запахом невыполненного обещания. — Ты осмеливаешься говорить о Хельде?! Ты, который вчера пытался привязать свой носок к ноге козла, чтобы тот отнес твой грязный плащ к прачке, потому что тебе было лень идти самому?! — Экологичный способ доставки белья! — парировал Яри, хватаясь за рукоять своего топора. — Я хоть какую-то информацию приношу, а ты что вносишь в нашу дружбу, кроме своего занудства, а, старый хрен? — Моя рубаха помнит времена, когда ты еще не умел правильно держать рог, не облившись медом до самых ушей! — парировал Рагне, и уголок его губ дернулся в подобии усмешки. — А насчет Вальхаллы... Ты, Яри, попадешь туда, если только сумеешь победить в битве с собственной тенью, и то, если она не решит сбежать от тебя первой! — О, я сражусь с тенью! И я научу ее падать, как ты падаешь, когда пытаешься незаметно стащить у Хельды остатки брусничного киселя! — Яри снова замахнулся топором, но не для удара, а для театрального жеста. — Яри не падает! Яри перераспределяет свое положение в пространстве под влиянием внезапного сдвига! Рагне покачал головой, его взгляд смягчился, хотя и оставался насмешливым. — Хорошо, мой герой. Иди тогда. Иди и принеси нам что-нибудь стоящее. Например, весть о том, что ты научился завязывать шнурки, не прибегая к помощи рун и жертвоприношения! — Я принесу тебе новости о великих подвигах! — крикнул Яри, наконец отворачиваясь и делая шаг в сторону леса. — А когда вернусь, ты сам принесешь мне извинения, стоя на одном колене и предлагая мне свою лучшую кружку эля! — Только если ты сможешь донести эту кружку до меня, не споткнувшись о корень, который сам же и выкопал, пытаясь поймать невидимого тролля! — бросил ему вслед Рагне. Яри, не оборачиваясь, пробормотал: — Тролль был реален! Он просто был очень бесшумным! В отличие от некоторых! И под скрип своего доспеха и чавканье сапог в мокрой траве Яри ушел, оставляя Рагне стоять у амбара, который, казалось, теперь выглядел немного более умиротворенным без присутствия шума. Рагне вздохнул, поправил свой старый кожаный пояс и тихо пробормотал себе под нос: — Если он вернется с козлом, я клянусь Тором, я сам брошу его в ближайшую расщелину. Но сначала... надо проверить, не упадет ли этот глупец в реку, пытаясь поймать рыбу, — покачал головой и все-таки пошел вслед за Яри Рагне. *** *** Эйлиф упал на колени, держась за шею. Его глаза горели янтарём, когти чуть не впились в кожу; на данный момент омега напоминал себя прежнего лишь относительно. Лже-Фенрир, чья тень казалась шире и темнее самой ночи, усмехнулся, обнажив клыки, способные разорвать гранит. Он наслаждался агонией Эйлифа, видя, как в его янтарных глазах разгорается первобытный, нечеловеческий огонь. — Так вот она, твоя истинная мощь, жалкий потомок! — прорычал лжец, его голос был подобен скрежету ледников, спускающихся с Ётунхейма. — Ты пытаешься удержать в себе то, что должно было давно сгореть в пламени Рагнарёка. Йотун в тебе кричит, Эйлиф. Он требует простора, требует крови! Эйлиф застонал. Боль была невыносима, словно кости его преобразовывались под давлением неведомой силы. Он чувствовал, как что-то холодное и древнее, что-то, спавшее в глубинах его рода со времен Первозданного Хаоса, вырывается наружу. Это было не просто пробуждение зверя, это было слияние с самой сущностью горы и вечного льда. — Что ты сделал со мной? — прохрипел Эйлиф. Его кожа загрубела, покрываясь слоем, напоминающим застывшую лаву, сквозь которую пробивались вены, пульсирующие синеватым, мертвенным светом. Он становился живым воплощением Хримтурса. — Всего лишь пробудил, — ответил лже-Фенрир, делая шаг назад, давая пробуждающейся силе место. Он хотел увидеть полный крах человеческого облика. Эйлиф поднял голову. Его дыхание вырывалось из груди клубами густого, морозного пара, который тут же оседал инеем на земле. Янтарный свет в глазах сменился на ослепительно-белый, как сияние ледника в полдень...