Сага о Последнем Берсерке

Слушайте же, сыны и дщери Мидгарда, повесть о великом празднике, что зовется Йоль, о времени, когда мир замирает в объятиях великой Зимы и когда даже Асгард ощущает дыхание Скёля и Хати, неумолимо приближающих Рагнарёк! Это не просто смена времен года, о которой поют менестрели. Йоль — это битва света и тьмы, разыгрывающаяся на небесах и в сердцах смертных. Когда солнце, усталое и слабое, едва поднимается над горизонтом, а ночь кажется бесконечной, наступает время Йоля. Это время, когда завеса между мирами истончается. Духи предков, что спят в курганах, шепчут свои тайны, а великаны из Ётунхейма ищут щели, чтобы вторгнуться в чертоги людей. В эти долгие ночи, когда Фимбулвинтер, предшественник конца света, кажется, вот-вот поглотит всё, мы должны проявить мужество, как подобает роду, что чтит Одина и Тора! В центре каждого зала горит священный огонь. Это не просто тепло, что прогоняет стужу. Этот огонь — частица пламени Муспельхейма, дар, который мы должны беречь, чтобы отпугнуть хладных духов. Приносят домой йольское полено. Это самое крепкое и старое дерево, срубленное с почтением. Оно горит не один день, а целых двенадцать ночей, от зимнего солнцестояния до того момента, когда мир снова обретет надежду. Пока горит полено, дом находится под защитой богов, а его дым уносит наши молитвы к Иггдрасилю. Во времена Йоля чтятся не только боги, но и род. На столы выставляются лучшие яства, что удалось сохранить после осеннего сбора: вяленое мясо, крепкий эль, мед и яблоки. В эти ночи даются самые священные клятвы. Клятва, данная над рогом, полным крепкого пива, скреплена силой Ёрмунганда и нерушима. Все вспоминают павших в битвах и тех, кто ушел в чертоги Вальхаллы. Их присутствие ощущается в холоде, но их слава согревает нас. Самый важный момент Йоля — это утро после самой длинной ночи. Когда первые лучи солнца пробиваются сквозь морозный туман, это означает, что Бальдр, светлейший из богов, начинает свое возвращение из Хельхейма. Солнце набирает силу, и мир снова поворачивается к лету. Йоль — это время, когда смертные стоят плечом к плечу с Асами, чтобы пережить зиму и дождаться нового цикла жизни, зная, что даже после величайшей тьмы Свет всегда возвращается... *** Прошло несколько дней. Приблизился праздник зимнего солнцестояния — Йоль. Берсерки недавно вернулись с очередного набега, где убивали хтонь. Уставший Яри сидел перед огнём, затачивая свой топор. В последнее время что-то странное творилось: не удавалось собрать новые сплетни. Рагне все чаще уходил из деревни, очевидно, разгуливая по тавернам. Эйлиф казался отстранённым, Йокит только-только приходил в себя. Йоанн держался поблизости, а Эгиля Серен и вовсе держал взаперти. Яри, чьи руки пахли железом и немного, увы, тем, что не стоило бы упоминать, отложил свой топор. Лезвие, отточенное до бритвенной остроты, сверкнуло в отсветах йольского полена, которое, к чести хозяев, горело, как и обещал скальд, уже третью ночь. — Скука смертная... — прорычал Яри, обращаясь к своим товарищам, чьи лица были освещены пляшущим пламенем. — Где этого старого ворчуна Рагне носит? Я что ль один остался? Эйлиф, который сидел неподалёку, усмехнулся, едва шевельнув бровью. — Рагне, — протянул он с мудрой, но немного сонной интонацией. — Ты же знаешь, он и дня не может прожить без ближайшей таверны. Йоанн, который тоже осматривал свой топор, поддакнул: — Пусть гуляет. Когда-нибудь его выгонят из всех таверн, и тогда он вспомнит, что у него тут братва есть. — Когда он уходил, у него был такой вид, будто он только что выиграл спор у Локи и теперь боится, что тот передумает, — начал подначивать Эйлифа Яри. — Он узнал какие-то сплетни и не рассказал мне? Не прощу эту ослиную рожу! — возмутился Яри. Сидящий рядом Йокит, от которого пахло травами, спросил: — Нет известий, когда Эгиля освободят? — Не знаю. Я и так и сяк ходил, пытался узнать, что там, — всё ещё возмущённо размахивая руками, сказал Яри. — В доме форинга тишина, словно в пещере. Самое паршивое — никто не может вспомнить, почему его заперли. После нападения вёлви его больше не видели. Форинг сам за ним приглядывает. — Какое особое отношение, — усмехнулся Эйлиф. Йокит задумался. Он только вкратце узнал, что случилось. В этот момент дверь с треском распахнулась, впуская в сени вихрь ледяного воздуха и громкий, хриплый голос. Это был Рагне. Он ввалился в зал, тяжело дыша; его волосы были покрыты инеем. — Явился — не запылился! — Яри отложил топор и посмотрел на альфу. Йоанн усмехнулся, Йокит позволил себе полуулыбку, а остальные берсерки не сдержали смеха. Яри, повернувшись в их сторону, прищурился: — Вы что, давно навоз не чистили? Все мигом замолчали, кроме Эйлифа. Омега хитро прищурился и прошептал: — Вы будто супружеская пара. — Эйлиф, родной, ты посмотри на этого паршивца! Кто же его фру станет? Не будь он мне братом по оружию, давно бы поколотил! — возмутился Яри. Рагне с грохотом захлопнул дверь, отряхивая снег с плеч так энергично, будто пытался сбросить с себя само дыхание Хельхейма. Он проигнорировал колкость Эйлифа про супружескую пару, но при виде Яри в его глазах сверкнул недобрый, но весёлый огонь. — Супружеская пара? — Рагне сплюнул на солому, устилавшую пол, и прошёл к огню, бесцеремонно отодвинув Яри плечом. — Если бы Яри был моей фру, я бы предпочёл провести Йоль в компании старой медведицы. У той хотя бы нрав покладистей, и ворчит она только тогда, когда голодная, а этот... Гляньте на него: губы надул, словно девка, которой не досталось бус на ярмарке. Яри вскочил, хватаясь за рукоять топора, но не вынимая его из петли — старая привычка, скорее жест, чем угроза. — Девка?! — взревел он, и вены на его шее вздулись. — Пока ты протирал штаны в таверне и собирал сплетни, как старая бабка у колодца, я здесь три дня караулил это полено! От тебя несёт кислым элем и дешёвым табаком за версту, Рагне. Где тебя носило, когда мы обсуждали, что делать с Эгилем? Рагне не спеша уселся на скамью, протягивая озябшие руки к пламени. От его плаща повалил пар. — А где Серен? — Рубит дрова. К нему никто не лезет, чтобы под горячую руку не попасть. Рагне лишь хохотнул, потирая ладони, от которых исходил густой пар, смешанный с запахом старого меха и дорожной пыли. — Чем занят? — Рагне обернулся к двери, за которой слышались ритмичные, тяжёлые удары топора по подмёрзшей древесине. — Судя по звуку, наш Серен решил, что деревья в этом лесу виноваты в его бедах. Или он надеется вытесать себе новую совесть до рассвета. Оставь его, Яри. Если человек хочет махать железом в Йольскую ночь вместо того, чтобы греть пузо у огня, значит, в его жилах течёт не кровь, а ледяная каша из Нифльхейма. Он потянулся к котелку, висевшему над пламенем, и, не дожидаясь приглашения, зачерпнул варева прямо краем своей помятой кружки. — А насчёт Эгиля… — Рагне сделал глоток, зажмурился и довольно крякнул. — Он, видно, сильно провинился. — А мне кажется, есть такие люди — они прям рождаются, чтобы причинять зло. Кто знает, может, Эгиль из таких... — Что ты такое несёшь? — нахмурился Йоанн. Йокит тоже посмотрел на омегу с непониманием. — А вот тебе, братец, лучше и вовсе рот закрыть — мало ли какие последствия у слов твоих будут, — улыбнулся Эйлиф. Йоанн медленно опустил кружку на неструганый стол. Весёлые искорки в глазах сменились холодным, тяжёлым блеском, какой бывает у застывшей воды во фьордах. Яри и Рагне переглянулись. — Зло — это не плащ, который можно скинуть у порога, Эйлиф, — голос Йоанна стал глухим, точно камни, трущиеся друг о друга на дне реки. — Старики говорят, что когда Норны прядут нить человеческой жизни, они иногда вплетают в неё волос из гривы Фенрира. Такой человек не выбирает свой путь — путь сам пожирает его изнутри. Так вот, ты и так выбрал Хаос, хоть промолчи, коль на мою злость наткнуться не хочешь. В этот момент ритмичный стук топора за дверью оборвался. В наступившей тишине было слышно лишь, как потрескивают поленья да как ветер за стенами завывает на языке, который понимали только мёртвые. — Слышишь? — Эйлиф подался вперёд, и тени от огня заплясали в его зрачках, превращая их в узкие щели. — Даже воздух застыл. В ночь Йоля каждое слово — это семя. Ты только что бросил в землю семя инея, брат. Если Эгиль действительно виноват — это зов. А на зов в такую ночь приходят те, у кого вместо сердца — кусок обледенелой смолы. Йоанн резко поднялся, его рука непроизвольно легла на тяжёлый железный оберег в виде молота Мьёльнира, висевший на шее. — Хватит, — отрезал он, хотя голос его дрогнул. — Эгиль — один из нас. Пока в его жилах течёт кровь, а не чёрная желчь, он наш брат по щиту. А ты лучше бы на свои деяния смотрел. Йокит, который не отрывал взгляда от двери, указал дрожащим пальцем на порог, под который начала медленно затекать тёмная, густая жидкость. Она была слишком тёмной для талой воды и слишком густой для обычного подтаявшего снега. Эйлиф улыбнулся, хоть и схватился за свой меч. Берсерки взялись за оружие. Дверь, вытесанная из векового дуба, содрогнулась от удара такой силы, что железные засовы выгнулись, точно спина испуганной кошки. Тёмная жижа, ползущая по полу, вдруг закипела, выбрасывая в воздух облачка зловонного серого пара, пахнущего старой могилой и солёной чешуёй. — Встать в круг! — взревел Яри, срывая со стены широкую секиру. Второй удар разнёс дерево в щепки. В проём вместе с ледяным вихрем ворвалось нечто, напоминавшее человека лишь отдалённо. Это был Драугр — его тело раздулось от морской воды и промёрзло до состояния гранита. Его кожа цвета залежалой солонины лопалась, обнажая чёрные, перекрученные мышцы, а вместо глаз в глазницах копошились белые черви, светящиеся трупным фосфором. Яри и Рагне издали утробный рык. Их зрачки расширились, стирая радужку, — они вошли в состояние амок. Берсерки не ждали. Они бросились навстречу хтони, как два волка на лося. Рагне вогнал свой топор в плечо твари, но вместо хруста костей раздался звон металла о лёд. Драугр даже не пошатнулся. Своими когтями, похожими на ржавые рыболовные крючья, он вцепился в кольчугу берсерка и одним рывком вырвал кусок плоти вместе с металлом. Кровь брызнула на стол, но, не успев коснуться досок, превратилась в багровые ледяные иглы. — Назад! — Йоанн скользнул боком, его топор, выкованный из болотного железа, прочертил в воздухе тусклую дугу. Он вошёл в шею мертвеца. Йоанн провернул рукоять, расширяя рану, из которой вместо крови хлынула та самая густая чёрная желчь. Она обжигала кожу не жаром, а невыносимым, запредельным холодом. Йокит вскрикнул, когда капля этой субстанции попала ему на сапог — кожа мгновенно обуглилась и рассыпалась прахом. — Назад! — прокричал омеге Йоанн и ногой пнул чудовище. Йоанн видел, как из метели за дверью проступают новые тени. Длинные, неестественно тонкие конечности, рогатые черепа, обтянутые кожей, и шёпот... тысячи голосов, сливающихся в один монотонный гул, от которого зубы начинали крошиться. — Это не просто мертвецы, — прохрипел Рагне. — Это Йотуны. Он шагнул вперёд, перехватывая секиру. Когда первый из ледяных великанов, скорченный и уродливый, попытался переступить порог, Рагне обрушил удар. Освящённая сталь встретилась с плотью инея. Раздался оглушительный треск, будто раскололся ледник. Существо разлетелось на тысячи острых осколков, которые впились в стены и тела защитников. Яри, охваченный безумием битвы, схватил одного из мелких бесов — склизкое создание с челюстями, полными игл, — и буквально разорвал его пополам голыми руками. Чёрные внутренности существа шипели на его коже, выжигая руны боли, но берсерк лишь смеялся. Глядя друг на друга, Яри и Рагне кивнули и вместе кинулись вперёд, прочищая остальным путь. Внезапно огонь в очаге почернел. Пламя продолжало плясать, но оно больше не давало света — только глубокие антрацитовые тени. В этой тьме Йокит увидел, как фигура Эйлифа, стоявшего в углу, начала меняться. Его пальцы удлинялись, срастаясь в костяные лезвия, а лицо медленно стекало вниз, обнажая безликую маску из обледенелой смолы. Омега не поверил своим глазам, зажмурился, а когда снова открыл их, увидел Эйлифа, который сражался с драугром в своём обычном состоянии. Чёрное пламя очага не грело — оно высасывало остатки жизни из промёрзшего зала. В этом призрачном мареве бой превратился в танец теней и хруст костей. Драугры пёрли нескончаемым потоком, их раздутые тела застревали в проходе, создавая затор из гниющей плоти и мёрзлого железа. Йокит, прижатый к стене, видел, как Рагне, потерявший контроль, уничтожал их голыми руками. Его смех переходил в булькающий хрип, когда он вырывал куски промёрзшей солонины. Амок полностью завладел им: для берсерка больше не существовало боли, только багровый туман и зов вечной битвы. В этот момент, когда своды дома начали оседать под тяжестью инея, тяжёлая дубовая балка над входом лопнула. Но вместо очередного чудовища в проёме возник силуэт, окутанный сиянием, столь холодным, что оно казалось серым. Это был Серен. Он не вошёл — он ворвался, как лавина, сходящая с пика Хримтурс. В его руках был меч, лезвие которого было покрыто инеем, не тающим даже вблизи чёрного огня. Его глаза, два осколка льда, сияли ледяным неистовством, которое было чище и страшнее, чем безумие Яри и Рагне. — Сын Хель! — взревел Серен, и его голос перекрыл гул тысячи мертвецов. Одним взмахом своего клинка он отсёк головы сразу трём мертвецам. Вместо того чтобы упасть, их тела мгновенно покрылись коркой льда и рассыпались в пыль, не успев коснуться пола. Серен двигался с грацией хищника, его движения были лишены хаоса берсерков; каждый удар был точным и смертоносным. — Йоанн! Держи фланг! — скомандовал Форинг, врубаясь в самую гущу тварей. Йоанн, чьи руки уже онемели от холода чёрной желчи, почувствовал прилив новой, яростной силы. Он видел, как Серен схватил одного из «гребцов Нагльфара» за рогатый череп и с такой силой приложил его о косяк, что кость лопнула, брызнув во все стороны фосфорическим светом. Но бойня только начиналась. Из метели за спиной Серена показалось нечто огромное. Это был не просто драугр. Это был древний Йотун, чья плоть давно сгнила, оставив лишь колоссальный скелет, скреплённый магией вечного льда. Его рёбра служили клеткой для душ убитых врагов, которые выли внутри него, создавая тот самый сводящий с ума гул. — Назад! — закричал Серен, выставляя клинок. — Эйлиф, к огню! Не дай ему погаснуть! Эйлиф хохотнул, уворачиваясь от удара, и тут же растворился в тени, чтобы появиться у огня. Йокит снова взглянул на Эйлифа. Тот стоял у очага, и его тень на стене была втрое больше его самого. Пальцы Эйлифа, те самые «костяные лезвия», теперь скребли по камням очага, высекая искры, которые были не оранжевыми, а фиолетовыми. Эйлиф обернулся, и на мгновение Йокит увидел, что у того вместо языка в пасти шевелится чёрная змея. А потом иллюзия снова растворилась, оставляя омегу в сомнениях. — Он не с нами... — прошептал Йокит, но его голос утонул в грохоте, а в следующую секунду на него напали, но появился его Ликантос, который одним махом убил драугра. Его глаза пылали синим пламенем. Йоанн появился рядом, помогая ему подняться. Скелет великана обрушил свой кулак, размером с добрый бочонок эля, на крышу дома. Балки затрещали. Яри, подпрыгнув, вонзил свой топор в сочленение локтя чудовища, но его просто отшвырнуло в сторону, как тряпичную куклу. Серен выпрямился, его плащ, сшитый из шкур полярных волков, развевался на ледяном ветру. Он начал петь. Это не была песня скальда — это было заклятие на древнем языке, от которого у мертвецов лопались глазницы. — Is-Hjarta! Is-Bane! — выкрикнул он, и его клинок вспыхнул ослепительно белым светом. В этот миг зал превратился в мясорубку. Серен и остатки клана столкнулись с ледяным великаном и его свитой. Кровь живых и желчь мёртвых смешались на полу, превращаясь в скользкое месиво. Над полем битвы, где плоть живых мешалась с инеем мертвецов, раздался вой, от которого содрогнулись сами горы. Это были не волки и не люди. Из самого дыхания воинов, из пара, вырывающегося из их окровавленных ртов, соткались Ликантосы. Огромные, полупрозрачные звери с глазами, горящими, как синие угли, бросились в самую гущу врагов. Агда, привязанный к крови Серена, сомкнул челюсти на шейных позвонках Йотуна. Раздался скрежет, будто ледник столкнулся со скалой. Зверь рвал костяную плоть великана, вытягивая из него саму суть вечной мерзлоты. Но даже их явление не могло скрыть горькой правды: клан был развален. За стенами длинного дома, в тени покосившихся хижин, притаились те, кто не мог держать меч. Женщины прижимали к себе детей, закрывая им рты ладонями, чтобы их плач не привлёк внимание драугров, рыскающих в тумане. *** *** Рассвет над пепелищем был тусклым, словно само солнце боялось смотреть на то, что осталось от поселения. Тяжёлый, жирный дым от сожжённых хижин смешивался с ледяным туманом, который принесли с собой Йотуны. Яри сплюнул густую, тёмную кровь в талый снег. Его доспех был измят, а щит превратился в щепу, но он был жив. — Вот же копыта ослиные, — прохрипел он, опускаясь на обломок драккара, вытащенного на берег для ремонта ещё до начала зимы. — Если боги хотели нас прирезать, могли бы просто прислать молнию. Зачем было тратить столько костей и льда? Рагне вышел из полуразрушенного погреба, прижимая к груди два бочонка эля. Его лицо было серым от усталости, а Ликантос, ещё недавно рвавший глотки врагам, теперь едва видимым маревом дрожал у его ног, напоминая побитого пса. — Пейте, — коротко бросил Рагне, вышибая пробку топориком. — Этот эль — единственное, что сейчас теплее ваших сердец. Если Урд ещё не доплела наши нити, значит, сегодня мы будем пьяны, а не мертвы. Молодые воины, чьи глаза всё ещё были расширены от ужаса пережитой ночи, жадно припали к чашам. Для них мир изменился навсегда: они увидели, как дыхание превращается в клыки. Серен вытирал окровавленные руки пучком сухой травы. Йокит и Инга работали молча, накладывая швы и прижигая раны. В воздухе пахло кислым вином, гарью и застарелым холодом Нифльхейма. Агда, духовный зверь Серена, медленно растворялся в утреннем свете, оставляя на снегу лишь цепочку быстро исчезающих когтистых следов. Йокит не сводил глаз с Эйлифа. Омега двигался среди раненых с пугающим спокойствием. Он подавал воду, поправлял повязки и шептал что-то на ухо умирающим, отчего их лица разглаживались, а дыхание становилось ровным. В его движениях не было и следа той ярости или того странного транса, который Йокит видел ночью. «Как он может быть таким... обычным?» — думал Йокит. Но стоило Эйлифу наклониться ниже, как Йокит заметил: на затылке омеги, прямо у кромки волос, кожа была покрыта тонким слоем инея, который не таял даже у костра. — Ты слишком пристально смотришь, что случилось? — раздался голос Серена. — С ним что-то не так, форинг, — тихо ответил Йокит, кивнув в сторону Эйлифа. Серен посмотрел на Эйлифа, который в этот момент обернулся и на мгновение встретился с ними взглядом. Глаза омеги на долю секунды вспыхнули красным пламенем, прежде чем снова стать карими и тёплыми. — Боги редко дают щит, не требуя ничего взамен, — ответил Сёрен. — Мы отбились от мертвецов, но кто знает, что мы впустили в наш дом. Посмотри на лес. Йокит обернулся. Лес, окружавший деревню, больше не был зелёным или коричневым. Деревья стояли абсолютно белыми, покрытыми коркой льда, хотя мороз уже начал спадать. И в этой белизне, на самой границе видимости, сидели сотни воронов. Они не каркали. Они ждали. — Йотуны принесли с собой ещё больше холода... Или это из-за них они прилетели? — прошептал Йокит. — Нет, — покачал головой Серен. — Думаю, что битва ещё не закончена. Она просто временно сменила сталь на тишину. Эйлиф подошёл к ним, протягивая ковш с водой. Его руки были холодными, как ключевая вода, а голос звучал чисто и невинно: — Выпейте, вождь. — Омега улыбнулся, и эта улыбка не предвещала ничего доброго. Где-то в лесу хрустнула ветка, и сотни воронов одновременно поднялись в воздух, закрывая своими крыльями бледное утреннее солнце. *** *** Тем временем Эгиль лежал, глядя в потолок. Всю ночь он слушал крики людей. Пытался найти способ выбраться, помочь, но Серен запер его в своём доме так, что омега лишь ходил кругами, не в силах найти выход. Эгиль подозревал, что в этом виноват старый дух, который, хоть и не проявлялся явно, неотступно следил за ним. Стены дома Серена казались Эгилю живыми. Всю ночь они впитывали в себя звуки бойни: яростный рёв Яри, леденящий душу скрежет льда о дерево и предсмертные хрипы тех, кому не посчастливилось оказаться на пути Йотунов. Эгиль не просто лежал — он метался. Каждый раз, когда он бросался к тяжёлой дубовой двери, его пальцы нащупывали лишь холодную, шершавую поверхность брёвен. Он точно знал, где должен быть выход, но пространство внутри дома изгибалось, словно в дурном сне. Стоило ему сделать шаг в сторону сеней, как он необъяснимым образом снова оказывался у очага, где угли тлели тусклым багровым глазом. — Выпусти меня! — кричал он, и его голос срывался на шёпот. — Я должен быть там! В углу, где тени были гуще всего, зашевелилось нечто массивное. Эгиль замер. Это не был человек. Старый дух, привязанный к роду Серена, проявлялся лишь едва заметным контуром. Дух не нападал, он просто был. Его присутствие давило на плечи, вызывая тошноту и головокружение. Каждый раз, когда Эгиль пытался найти лазейку или выбить окно, дух бесшумно перемещался, преграждая путь невидимой стеной холода. Это была не просто запертая дверь — это была воля форинга, воплощённая в древней магии охраны. «Он считает меня слабым. Или ценным. Или и то, и другое», — с горечью думал Эгиль, снова опускаясь на шкуры. К рассвету крики затихли. На смену им пришла тяжёлая, ватная тишина, которая пугала ещё сильнее. Эгиль смотрел на потолок, где сквозь щели в кровле пробивался серый, безжизненный свет. Пылинки танцевали в лучах, и в их хаотичном движении ему виделись руны Иса и Наутиз — лёд и нужда. Внезапно морок начал рассеиваться. Тяжесть в воздухе ослабла, а призрачный дух в углу растаял, оставив после себя лишь запах мокрого прибоя и старого снега. Эгиль услышал тяжёлые шаги на крыльце. Скрипнул засов — на этот раз по-настоящему. Дверь распахнулась, впуская внутрь запах гари и ледяной утренний воздух. На пороге стоял Серен. Его наряд был залит застывшей кровью, лицо осунулось, а в светлых волосах запутался иней. Он тяжело дышал, и каждый его выдох превращался в густое облако пара. — Ты пропустил всё веселье, — коротко бросил альфа, окинув Эгиля быстрым оценивающим взглядом. В этом взгляде не было извинений за плен. Эгиль поднялся, его ноги подкашивались от долгого ожидания и нервного истощения. — Ты запер меня, как собаку! — голос омеги дрожал от ярости. — Пока там гибли люди, я ходил кругами в этой клетке! Серен шагнул в дом, и за его спиной Эгиль увидел пепелище, в которое превратилась часть деревни. — Если бы я не запер тебя, Эгиль, ты бы сейчас лежал в снегу с разорванным горлом, — спокойно ответил альфа. — Или, что ещё хуже, Йотуны учуяли бы твою кровь и не ушли бы, пока не сровняли бы нас здесь с землёй. Вождь подошёл ближе, и Эгиль почувствовал исходящий от него жар битвы. — Твой вирд ещё не исполнен. И да будет Один милостив — пусть он никогда не исполнится. Серен протянул руку, словно хотел коснуться лица омеги, но вовремя остановился, сжав кулак. — Иди к колодцу. Умойся. И не смотри на тех, кого сейчас сносят к кострам. Это не то зрелище, которое тебе нужно помнить. — Значит, теперь ты решил меня отпустить? — Эгиль сложил руки на груди. — Ночь Йоля всегда опасна. Теперь она позади, и ты можешь выйти. Но ночевать будешь по-прежнему здесь, в моём доме. — Но... — Эгиль, я устал. Будь добр, сходи прогуляйся. Дай мне по-человечески прийти в себя. У омеги скрежетнули зубы, но он смог сдержать колкие слова. Он не стал показывать своего беспокойства, видя, что Серену сейчас это не нужно. *** *** Эгиль вышел на крыльцо, и ледяной воздух ударил ему в лицо, вытесняя затхлый запах магии и старой пыли. То, что он увидел, заставило его замереть. Деревня, которая ещё вчера казалась незыблемым оплотом, теперь напоминала изгрызенную кость. Снег вокруг длинных домов был не просто утоптан — он превратился в грязное месиво из земли, льда и густой, чёрной в утренних сумерках крови. Огромные борозды, оставленные когтями или тяжёлыми палицами Йотунов, перепахали главную улицу. Один из амбаров превратился в груду щепок, покрытых тонкой коркой неестественного, светящегося синевой инея, который не таял даже рядом с разгорающимися кострами. Люди двигались медленно, словно тени. Женщины с серыми лицами собирали обломки, мужчины стаскивали тела к краю обрыва, где уже готовили погребальные ладьи и штабеля дров. Над поселением стоял тяжёлый гул — смесь плача, стука топоров и отдалённого рокота моря. Эгиль дошёл до колодца. Его пальцы онемели, когда он опустил ведро в ледяную воду. Умываясь, он чувствовал, как с лица сходит липкое ощущение чужого присутствия, но тяжесть в груди никуда не исчезала. — Какие люди, — раздался за спиной голос Рагне. Эгиль обернулся. Это действительно был Рагне. Его рука была грубо перевязана тряпицей. Глядя, как Эгиль рассматривает его раны, альфа подмигнул: — А к нам на огонёк Йотуны ночью заглядывали. — Я слышал и пытался выйти... Только... — Если такова воля форинга, не нам судить, — Рагне пожал плечами. Эгиль промолчал, вспомнив слова Серена о том, что его кровь могли учуять. Он чувствовал на себе взгляды своих товарищей — в них не было ненависти, лишь тупое, измождённое любопытство. Особенно у молодых берсерков. Йокит и Эйлиф тоже его увидели, но омега не решился к ним подойти. Что он ответит на их вопросы? Откуда-то нарисовался Яри, который взял его за ухо и с улыбкой спросил: — Как тебе спалось, дитё? Не дождавшись ответа, Яри дернул Эгиля за ухо чуть сильнее, заставляя того поморщиться и приподняться на цыпочки, а затем развернул к себе, оглядывая с головы до ног, словно породистую, но крайне бестолковую кобылу на ярмарке. — Посмотрите на него! — громогласно объявил Яри, обращаясь к хмурым мужикам, тащившим обломок бревна. — Личико чистое, как свежевыпавший снег в Асгарде, а глаза такие испуганные, будто он только что увидел, как Тор перепутал свою кувалду с поварешкой. Он наконец отпустил ухо Эгиля, но тут же отвесил ему тяжелый, хоть и шутливый подзатыльник, от которого у омеги лязгнули зубы. — Пока мы тут развлекались с этими ледяными чурбанами, ты, верно, досматривал десятый сон о теплых булках и эльфийских песнях? — Яри прищурился, и в уголках его глаз, окруженных сетью морщин, блеснула искра сурового веселья. — Ты до того бледный, что если тебя поставить рядом с йотуном, тот примет тебя за своего заблудшего правнука и утащит в Утгард кормить ледяной кашей. Эгиль попытался что-то возразить, но Яри перебил его, картинно всплеснув огромными мозолистыми руками. — Ой, только не начинай ныть! «Ой, Яри, там было страшно! Ой, Яри, у них палицы больше моей головы!» — воин скорчил уморительную гримасу, подражая высокому голосу. — Радуйся, что Форинг велел беречь твою шкурку, иначе я бы лично выставил тебя против того одноглазого великана. Ты бы его так озадачил своим видом, что он бы помер со смеху, не успев замахнуться. Яри вдруг посерьезнел, но лишь на мгновение. Он притянул Эгиля к себе за плечо. — Ты бродишь здесь, как привидение, которое забыло, где его курган. Хватит пугать людей своей постной миной. От твоего вида у Рагне рана заживает медленнее, а он и так ворчит, как старый тролль с больной пяткой. Иди-ка лучше к кострам. Если не можешь держать топор, так хоть подержи половник. И не вздумай упасть в котел — вылавливать тебя оттуда у меня нет никакого желания, суп из омеги — это не то, чем я планировал завтракать в этот славный день. Он снова хохотнул, хлопнув Эгиля по спине так, что тот едва устоял на ногах. — Двигай, дитя тишины! И если встретишь товарищей, сделай лицо попроще. Эгиль побрел прочь, стараясь не споткнуться о корни и брошенные щиты. Слова Яри все еще звенели в ушах, как назойливые мухи, а затылок неприятно ныл. Вокруг кипела жизнь лагеря, пахнущая гарью, сырым мясом и соленой сталью — запахами, которые заставляли желудок омеги сжиматься в тугой узел. Воины, пробудившись, перебрасывались шутками, которые больше походили на рычание. Кто-то точил топор, и визг камня о металл напоминал Эгилю крик раненой птицы. Кто-то вскрывал бочонок с элем, и глухой стук дерева вторил биению его собственного сердца. У главных костров дым стоял столбом, уходя в серое небо, где, по преданиям, кружили вороны Одина, высматривая достойных павших. Но Эгиль не чувствовал себя достойным. Он чувствовал себя лишь тенью, случайно затесавшейся среди живых. — Эй, — окликнул его один из дружинников, сидевший у самого огня. Это был Инвар, чья борода побурела от запекшейся крови. — Не стой на ветру, а то тебя сдует прямиком в объятия Гюлльвейг. Возьми нож, помоги разделать тушу. Эгиль послушно подошел, стараясь не смотреть на тушу огромного кабана, подвешенную к перекладине. Пальцы омеги дрожали, когда он принял тяжелый нож с костяной рукоятью. — Яри прав, — пробасил Инвар, не глядя на него. — Вид у тебя такой, будто Урд уже перерезала твою нить, а ты просто забыл упасть. В нашем мире, малыш, тишина — это признак либо великой мудрости, либо скорой смерти. А ты не похож на того, кто переспорил бы Мимира. Эгиль лишь крепче сжал нож, вонзая его в жесткую шкуру. В этот момент толпа воинов расступилась, и шум на мгновение стих. К кострам приближался Серен. Предводитель не был самым крупным среди них, но от него исходила тяжелая, осязаемая сила, словно он сам был высечен из того же камня, что и горы Йотунхейма. Его плащ из волчьей шкуры казался живым в мерцающем свете пламени, а взгляд светлых глаз — холодный и пронзительный — заставлял даже самых буйных воинов пригибать головы. Серен остановился прямо напротив Эгиля. Омега замер, не смея поднять глаз, чувствуя, как по спине пробежал холод, не имеющий отношения к зимнему ветру. Он протянул руку и коснулся подбородка Эгиля, заставляя его посмотреть вверх. В этом жесте не было грубости Яри, но была властность, не терпящая возражений. На мгновение альфе показалось, что Эгиль плакал, поэтому он захотел лично убедиться. Отпуская его, Серен ушел, больше ничего не сказав. Инвар, который наблюдал за этим, довольно посмотрел на омегу, но ничего не сказал. Это было чревато последствиями. Когда шаги Серена затихли, тяжесть его присутствия сменилась звонким гулом в ушах Эгиля. Инвар коротким кивком указал на кабана. — Ну, чего застыл? — проворчал он, хотя в голосе больше не было прежней издевки. — Форинг отметил тебя своим вниманием, но это не значит, что мясо само себя разделит. Работай, пока жир не застыл на холоде. Эгиль опустил голову, чувствуя, как горят щеки. Прикосновение все еще жгло кожу подбородка, словно там остался невидимый след. Он вогнал нож глубже, под ребра зверя. Хруст костей и запах теплой крови ударили в нос, вызывая тошноту, но он стиснул зубы. Слабость была единственным грехом, который здесь не прощали. К вечеру небо налилось тяжелым свинцом. Костры разгорелись ярче, и воины потянулись к длинным столам, сколоченным из корабельных досок. Эгиль, с изрезанными ладонями и ноющей спиной, уселся рядом с омегами. Серен сидел во главе стола. На его плечи была накинута шкура полярного медведя, белизна которой подчеркивала суровость его лица. Он не смеялся вместе с остальными, лишь изредка прикладывался к рогу, окованному серебром. Его взгляд, казалось, блуждал по искрам костра, но Эгиль каждой клеточкой своего тела чувствовал — за ним наблюдают. Сидящий рядом Йокит, увидев его руки, ужаснулся и, заранее сходив к Инге, принялся обрабатывать раны. Эгиль молчал, даже не смотрел омеге в глаза. Эйлиф, сидящий неподалёку, разговаривал с Яри, но, увидев их, решил перебраться к ним. — Тебя наконец-то отпустили. Эгиль промолчал. Йокит же недовольно посмотрел на омегу. Эйлиф присел на край бревна, грациозно поправив меховую накидку. Его глаза, подведенные чёрным, хитро блеснули в свете костра. Он не скрывал своего любопытства, глядя на то, как Йокит бережно перевязывает израненные пальцы Эгиля пропитанной снадобьем тканью. — Золотая клетка, — повторил Эйлиф, растягивая слова, словно пробуя их на вкус. — Или, скорее, конура для любимого зверька? Скажи мне, Эгиль, каково это — когда сам форинг ловит твой подбородок, будто ты редкая жемчужина, выловленная в ледяных водах фьорда? Эгиль вздрогнул, когда Йокит туже затянул узел. Боль в руках была ничем по сравнению с тем, как жгло изнутри от этих слов. Эгиль смотрел на свои руки, не поднимая глаз. Эйлиф звонко рассмеялся, привлекая внимание нескольких воинов за соседним столом. — Мы все видим. У Серена взгляд северного волка, который нашел молодую косулю. Ты хоть понимаешь, что теперь каждый в этом лагере гадает: то ли ты его будущий наложник, то ли он просто ждет, когда ты достаточно окрепнешь, чтобы твоя кровь на снегу выглядела красивее? — Замолчи, Эйлиф, — огрызнулся Йокит, сердито сверкнув глазами. — У него руки в кровь стерты, а ты ядом брызжешь. Ниды плетешь на пустом месте. — Ядом? Нет, я просто завидую, — притворно вздохнул Эйлиф, наклоняясь ближе к Эгилю так, что тот почувствовал запах сушеной лаванды и горького дыма. — Другие омеги, в том числе Йокит, много трудятся, чтобы получить мимолетный кивок форинга. А тебе достаточно было просто испуганно хлопать ресницами над тушей кабана. Скажи, он уже приказал тебе греть его ложе? Или он предпочитает, чтобы ты сначала отмылся? Эгиль почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Он вспомнил тяжелую ладонь Серена, его холодные, пронзительные глаза, в которых не было ни капли той похоти, о которой шептал Эйлиф. Там было что-то другое — тяжелое, как гранитные скалы, и древнее, как сами асы. — Он ничего такого не просил, — тихо ответил Эгиль. — Пока не просил, — подмигнул Эйлиф. — Но берегись. Когда форинг метит добычу, он не любит делиться. Другие уже точат на тебя зуб, ведь ты занял место, которое, как они считали, принадлежит самым верным воинам. — Я не виноват, что форинг предпочёл видеть меня подле себя, — сухо бросил Эгиль. Эйлиф прижал ладонь к груди, и в этом жесте было столько же искренности, сколько правды в речах Локи. Он мельком оглянулся через плечо, проверяя, не слушает ли их кто-то из верных людей Серена. Его пальцы, испачканные чем-то тёмным — то ли дорожной грязью, то ли копотью от чужого костра, — нервно теребили край меховой накидки, скрывая лёгкую дрожь. — «Предпочёл»? — Эйлиф выделил это слово медовым, тягучим голосом. — О, как это звучит! Почти как сага о великих героях. Но не забывай, Эгиль, что форинг выбирает себе не только воинов, но и жертвенных ягнят для богов. Ты так гордишься его вниманием, будто это дар Фрейи, а не метка Хель на твоём горле. Он наклонился ещё ближе, понизив голос до заговорщицкого шёпота, стараясь перекрыть треск поленьев. Ему нужно было, чтобы все вокруг видели только испуганное лицо Эгиля, а не то, как сам Эйлиф прячет за поясом небольшой кожаный мешочек, явно не принадлежащий ему. — Скажи мне, — продолжал он, ядовито ухмыляясь, — когда ты спишь у его ног, ты слышишь, как он точит свой топор? Или ты слишком занят тем, что вдыхаешь запах его власти, надеясь, что она защитит тебя от ярости тех, кого он обделил? Ты ведь теперь как та кость, которую бросили в стаю голодных псов. Все смотрят на тебя, Эгиль. Все. Йокит закончил с повязкой и с силой оттолкнул руку Эйлифа от плеча Эгиля. — Хватит, змеиный язык, — прорычал Йокит. Эйлиф на мгновение замер, его зрачки сузились, но он тут же расплылся в ещё более широкой, дерзкой улыбке, переводя удар обратно на Эгиля. — Йокит, когда ты заделался его защитником? Ещё недавно вы спорили за внимание Серена, а тут ты решил в благородного Кьюна поиграть? — рассмеялся Эйлиф, взмахнув руками. — Но разве это важно, когда у нас тут разыгрывается настоящая драма? Посмотрите на нашего Эгиля! Он уже мнит себя господином этих земель только потому, что Серен не позволил ему сдохнуть в грязи в тот день. Он сам тебя прикончит, когда придёт время. Ты думаешь, его милость бесконечна? Когда туман сгустится и волки Одина потребуют дани, как ты думаешь, кого форинг первым толкнёт в пасть тьме, чтобы спасти свой клан? Эгиль почувствовал, как холодный пот стекает по спине. Слова Эйлифа били точно в цель, разжигая те самые страхи, которые он пытался заглушить. — Наши омеги опять ведут себя как клубок змей, — Яри уселся рядом с Эйлифом, коротко хохотнув, и этот звук больше походил на рычание волка. — Вы шипите так, что даже Нидхёгг в корнях Иггдрасиля поморщился бы. Давайте лучше я какую-нибудь сагу расскажу. Он обвёл присутствующих тяжёлым взглядом, и на мгновение даже Эйлиф прикусил свой ядовитый язык. Яри был из тех, кто видел изнанку мира — ту, где плоть встречается с тем, что никогда не должно было иметь формы. Он замолчал, глядя в огонь, и в его зрачках отразились пляшущие искры. — ...Это был утбурд или нечто похуже, — глухо продолжал он. — Оно не дышало, но лес вокруг него умирал. Когда мой клинок вошёл в его грудь, я услышал не крик, а скрежет камней о кости. Его кровь была холодной, как лёд в сердце Нифльхейма, и там, где она капала на мох, начинала расти чёрная гниль. Я держал его за горло, и оно шептало мне... шептало имена тех, кто умрёт в этом походе. Яри внезапно перевёл взгляд на Эгиля, и тот сжался под этим взором. — Хтонь не выбирает по рангу или по тому, кто чей любимчик. Для неё мы все — просто тёплое мясо, которое скоро остынет. Я видел, как лучшие воины превращались в пустые оболочки, когда тень касалась их разума. Так что шипите, змеи, пока огонь горит. Но помните: за кругом света стоят те, кому плевать на ваши интриги. Там, в темноте, нет «предпочтений». Там есть только голод и вечный холод. Он снова посмотрел на Эйлифа, и его губы искривились в подобии усмешки. — А ты, Эйлиф, так часто оглядываешься, будто боишься увидеть за спиной не людей форинга, а своего собственного призрака. Смотри, как бы твои молитвы о «быстром конце» для других не были услышаны теми, кто не знает пощады. Я видел, как такие, как ты, кричали громче всех, когда драугры выходили из своих курганов, чтобы забрать то, что принадлежит им по праву. Яри замолчал, и тишина, воцарившаяся в лагере, стала почти осязаемой. Теперь даже треск костра казался зловещим, а тени, отбрасываемые деревьями, — слишком длинными и живыми. Эгиль обхватил себя руками, глядя на свои ладони, будто проверяя, не начала ли на них проступать та самая метка Хель, о которой только что говорил Яри. Йокит искал глазами Йоанна, но того нигде не было. На душе было тревожно, вспоминался Ульф. Конунг не сдавался, искал сына везде, что не давало покоя омеге. В голове были совсем мрачные мысли. *** *** Вернувшись в дом, где его держали, Эгиль прошёл мимо духа в комнату. Сколько омега себя помнил, никому до него не было дела, и именно теперь, когда он только надеялся обрести хоть что-то, выяснилось: он родился с печатью, которая может выпустить Йотунов. Эйлиф отчасти был прав, когда говорил, что Серен — его погибель. Сначала омега заплакал — горько, навзрыд, будто весь мир ополчился против него. А потом он вспомнил про кинжал, который носил в потайном месте. Холодная сталь коснулась кожи, и в этом прикосновении Эгиль почувствовал странное утешение. Кинжал, спрятанный в складках одежды, казался единственным верным другом в мире, где боги отвернулись от него, а люди видели лишь ключ к апокалипсису. Если его кровь — это цена за свободу Йотунов, то пусть она лучше пропитает пыльные доски этого пола, чем откроет врата ледяным великанам. Он зажмурился, представляя, как нить его жизни, которую пряли Норны, сейчас натянется и лопнет. Кончик лезвия уже начал погружаться в плоть над сердцем, когда тяжёлая дубовая дверь слетела с петель, врезавшись в стену с грохотом горного обвала. — Остановись! — голос прогремел подобно удару молота. Прежде чем Эгиль успел надавить сильнее, чья-то ледяная рука перехватила его запястье. Хватка была такой силы, что кости жалобно хрустнули. Кинжал со звоном вылетел из ослабевших пальцев. Серен стоял перед ним, тяжело дыша. Его глаза, обычно холодные и расчётливые, сейчас горели первобытным, яростным пламенем, в котором отражались пожары Муспельхейма. Он не просто злился — он был в бешенстве. — Ты... жалкий, глупый мальчишка, — прошипел Серен, рывком поднимая Эгиля на ноги и прижимая его спиной к стене так, что омега едва касался носками пола. — Думаешь, можешь просто так уйти? Решил, что твоя жизнь принадлежит тебе одному? — Отпусти... — прохрипел Эгиль, задыхаясь от боли и отчаяния. — Моя смерть — это спасение для всех. Ты сам говорил... — Я говорил, что ты — погибель, но я не давал тебе права распоряжаться этой погибелью! — Серен ударил кулаком в стену прямо над головой Эгиля, отчего по дереву пошли трещины. — Ты носишь в себе Печать, мощь которой не снилась даже асам. Ты — сосуд для хаоса, и ты хотел разбить его из-за минутной слабости? Серен схватил его за подбородок, заставляя смотреть прямо в свои пылающие глаза. Его голос сорвался на рычание: — Если ты ещё раз посмеешь поднять руку на себя, я прикую тебя к скалам в самом сердце Нифльхейма, где капли яда будут разъедать твою плоть целую вечность, а я буду стоять рядом и следить, чтобы ты не смел закрыть глаза. Ты не умрёшь, Эгиль. Ни сегодня, ни когда-либо ещё, пока я не позволю. Твоя судьба сплетена с моей, и даже если весь мир сгорит в пламени, ты будешь гореть только тогда, когда меня не станет. Холодная маска на лице Серена окончательно треснула. Тишина, последовавшая за его яростной тирадой, была тяжелее, чем грохот выбитой двери. Серен всё ещё держал Эгиля за подбородок, но его пальцы, только что сжимавшие кожу до синяков, начали едва заметно подрагивать. Он смотрел в расширенные от ужаса и слёз глаза омеги и внезапно осознал, что ярость, выжигавшая его изнутри, была лишь пеплом, под которым скрывался ледяной, парализующий страх. Не страх перед тем, что Йотуны останутся в заточении. Не страх перед потерей ключа к власти. Это был первобытный ужас перед пустотой, которая возникла бы в его собственном существовании, если бы этот омега довёл лезвие до сердца. Серен медленно разжал пальцы, но не отстранился. Его взгляд скользнул по бледной шее Эгиля, где на тонкой коже пульсировала жилка. Этот ритм — живой, прерывистый — казался Серену самой важной вещью во всех девяти мирах. Он, видевший падение собственного клана и смерть родителей, чувствовал себя так, словно его самого пронзили тем самым кинжалом. Вся его логика, всё его долгое планирование рассыпались в прах перед осознанием одной простой и ненавистной истины: Эгиль перестал быть для него просто тем, с кем он должен возродить свой клан. — Ты... — голос Серена теперь звучал тише, но в нём слышалось пугающее неверие. — Ты думаешь, я защищаю Печать? Он отступил на шаг, наконец давая Эгилю возможность вдохнуть, но его взгляд продолжал ощупывать лицо омеги, словно он пытался запомнить каждую черту, каждую слезу. Внутри него боролись два волка: один требовал подчинить, сломать и запереть это сокровище, чтобы оно никогда не пострадало, а другой — дикий и непривычный — хотел пасть на колени и просить прощения за то, что довёл его до этого края. Это была не та любовь, о которой пели скальды. Это было проклятие, более древнее и тёмное, чем магия асов. Серен понял, что влюблён в свою погибель не потому, что Эгиль мог разрушить мир, а потому, что Эгиль уже разрушил его — Серена — внутренний мир, лишив его холодного безразличия. — Я не ненавижу тебя, — почти беззвучно произнёс Серен, и в этих словах было больше признания, чем в любой клятве верности. Он протянул руку, и на этот раз его жест был иным. Он коснулся кончиками пальцев щеки Эгиля, стирая мокрую дорожку от слезы. Его прикосновение было холодным, как лёд Нифльхейма, но в нём чувствовалась небывалая, почти болезненная нежность. — Ты не просто ключ, Эгиль. Ты — моё единственное слабое место. И я скорее сожгу это небо, чем позволю тебе исчезнуть. Эгиль смотрел на него, не в силах пошевелиться. В глазах Серена он видел не только чудовище, но и альфу, который только что осознал, что его сердце больше ему не принадлежит. Это было осознание, полное боли и обречённости, связывающее их крепче, чем любая магия Норн. Серен резко отвернулся, пытаясь вернуть себе маску хладнокровия, но его плечи были напряжены, а кулаки сжаты так, что костяшки побелели. Он понял, что теперь он в ловушке. И его тюремщиком был этот израненный, плачущий омега, который даже не подозревал о своей власти над тем, кто не боялся самих богов. Альфа прижал его к себе так сильно, будто хотел вплавить хрупкое тело омеги в свои доспехи, превратить их в единое целое, которое ни один меч и ни одно заклятие не сможет разлучить. В этом объятии не было прежней властности захватчика — лишь отчаянная потребность убедиться, что сердце Эгиля всё ещё бьётся под его ладонью. Эгиль почувствовал, как тяжёлая голова Серена опустилась ему на плечо. Дыхание альфы, обычно ровное и холодное, как северный ветер, теперь прерывалось, обжигая шею. В этом жесте было столько беззащитности, что у Эгиля перехватило дыхание. Великий воин, потомок тех, кто не знал страха, казалось, сдался. — Ты — солнце, скрытое за тучами Нифльхейма, — прошептал Серен, и его голос вибрировал в самой груди Эгиля. — Если ты угаснешь, мир не просто погрузится во тьму. Он перестанет иметь значение. Он зарылся пальцами в волосы омеги, осторожно, словно касаясь лепестков первоцвета, пробившегося сквозь вечные льды. В скандинавских сагах редко пели о такой любви — она не была похожа на золотой блеск залов Вальхаллы. Это было нечто более древнее, рождённое из самого шёпота корней Иггдрасиля. Это была любовь-обречённость, любовь-клятва, связывающая их крепче, чем цепь Глейпнир связывала волка Фенрира. Норны, прядущие нити судеб, должно быть, горько улыбались в этот миг. Они сплели нить из чистого золота с нитью из грубого железа, и теперь в тишине комнаты было слышно только, как два сердца выстукивают один и тот же ритм. Эгиль, чей гнев и отчаяние медленно таяли под этим напором, невольно приник к Серену. Он почувствовал запах снега, старой кожи и чего-то ещё — тепла живого огня, который горел только для него одного. Его руки, ещё недавно сжимавшие кинжал, робко поднялись и легли на спину альфы. — Ты не должен был... — начал Эгиль, но голос его сорвался. — Тише, — прервал его Серен, отстраняясь лишь на дюйм, чтобы заглянуть в глаза. — Пусть Асгард падёт, а звёзды осыплются пеплом в море. Если ты останешься со мной, я сам построю для нас новый мир из этого пепла. В этот момент в его глазах не было льда. Там горело пламя Муспельхейма, но оно не опаляло, а согревало. Серен медленно, почти благоговейно, коснулся лбом лба Эгиля. Это был древний жест доверия, признание того, что отныне его жизнь принадлежит этому омеге так же верно, как его меч принадлежит руке. Их любовь была подобна северному сиянию: прекрасная, пугающая и невозможная, вспыхнувшая посреди вечной зимы их израненных душ. В этой тишине, под защитой сильных рук Серена, Эгиль впервые за долгое время почувствовал, что он не просто ключ к чужой цели. Он был домом, к которому этот суровый воин шёл через тысячи битв, даже не зная, что ищет.