Пилигрим

Коридор, где располагались каюты, был узким и плохо освещённым, как всегда. Пол слегка вибрировал. Чимин шёл медленно. На нём была лёгкая белая рубашка и чёрные брюки, которые сидели идеально, не мешковато, как рабочая форма, а по фигуре. Светлые волосы собранные в хвост. Он не знал, зачем переоделся.  Проблема была в том, что он также не знал, где находится каюта капитана. Он шёл по коридору, оглядываясь, читал таблички на дверях. Потом остановился, раздумывая, повернуть налево или идти прямо. В этот момент дверь одной из кают открылась. Из неё вышел Сокджин. — Техник Пак.  — Добрый вечер, старпом, — Чимин чуть склонил голову. — Извините, что беспокою. Не подскажете, где каюта капитана? Сокджин вдруг замер. Он смотрел на Чимина долгим, изучающим взглядом. На белую рубашку. На чёрные брюки. На красивые волосы. — Зачем? — спросил он наконец. — Капитан позвал. Старпом не двинулся с места. — К нему не положено заходить без приглашения. Ты же знаешь. — Знаю, — сказал Чимин. — Поэтому я здесь. Потому что он позвал. Сокджин стиснул зубы. Чимин видел, как напряглись желваки на его лице, как дёрнулась щека. Старпом явно не привык, чтобы новенькие техники ходили к капитану. И уж тем более в таком виде. — Он сказал зачем? — спросил Сокджин. — Нет. — И ты не спросил? — Капитан не спрашивает, — ответил Чимин. — Он говорит. Я выполняю. Сокджин посмотрел на него ещё секунду. Потом тяжело вздохнул и махнул рукой в сторону конца коридора. — Вперёд по коридору, до конца. Налево, последняя дверь. На ней нет таблички, но ты поймёшь. — Спасибо. Чимин кивнул и пошёл в указанном направлении. Дверь и правда была без таблички. Чимин поднял руку, замер на секунду. Он постучал. Три коротких удара костяшками. Тишина. Секунда. Другая. Третья. Дверь открылась. На пороге стоял капитан Мин. На нём была рабочая форма. Волосы чёрные, как ночь за окном. Взгляд скользнул по лицу Чимина, опустился на белую рубашку, задержался на секунду и снова поднялся к глазам. — Проходи, Пак, — сказал Юнги. Чимин кивнул и шагнул внутрь. Каюта капитана оказалась меньше, чем Чимин ожидал. И пустее. Только койка, застеленная серым армейским одеялом, письменный стол с лампой, шкаф для формы и иллюминатор, за которым чернел океан. Как будто здесь не жили, а только ночевали между работой. Высотник остановился посередине, не зная, куда сесть. Стул был только один. На койку садиться без приглашения он не решился. Капитан закрыл дверь, прошёл к столу, опёрся о край, скрестив руки на груди. Свет лампы падал на его лицо, делая тени под глазами ещё глубже. — Зачем вызывали? — спросил Чимин. — Я хочу, чтобы ты пересмотрел свои обязанности, — сказал капитан. — Будешь помогать Хосоку. В машинном отделении. Чимин не ожидал этого. Он пришёл, думая о чём угодно, о выговоре, но не об этом. — Помогать Хосоку? — Да. Он говорил, что у тебя хорошо получается. Хосоку нужны руки. — Но я высотник, — Чимин почувствовал, как внутри поднимается сопротивление. — Моя работа быть на ветряках. — Твоя работа там, где я скажу, — голос Юнги стал жёстче. — Сейчас Хосоку нужна помощь. Чимин замолчал. Он смотрел на капитана, пытаясь понять, что стоит за этими словами. Проверка? Наказание? Или правда производственная необходимость? — Я не хочу быть помощником, — сказал он наконец. Юнги чуть прищурился. — Не хочешь? — Не хочу, — Чимин выпрямился, расправил плечи. — Мне нравится моя работа. Нравится быть главным на своей высоте. Самому принимать решения. Самому отвечать за результат. — Помощник тоже принимает решения. — Не те. И не на той высоте, — Чимин сделал паузу, подбирая слова. — Я уважаю Хосока, как специалиста. Он хороший механик. Но я не хочу стоять рядом и подавать инструменты. Я хочу работать на ветряках. Это то, что я умею лучше всего. — Уверен? — Абсолютно. Юнги молчал. Его лицо ничего не выражало, только усталость, которая, казалось, въелась в кожу. Он взял со стола кружку с остывшим кофе, поднёс к губам, но пить не стал. Поставил обратно. — Ты не боишься высоты? — спросил он вдруг. Вопрос прозвучал крайне неожиданно.  — Нет, — ответил Чимин. — Почему? Чимин задумался. Ему не часто задавали этот вопрос. Обычно люди спрашивали «как ты можешь» или «тебе не страшно». «Почему» — реже. — Потому что там, наверху, нет ничего, кроме ветра и работы, — он говорил медленно, как будто сам формулировал эту мысль в первый раз. — Ни сплетен, ни взглядов, ни глупых шуток. Только я, инструменты и лопасти. Это просто и понятно.  — Просто, — повторил Юнги задумчиво. — А вы? — спросил Чимин. — Вы боитесь? Юнги поднял на него глаза. На секунду Чимину показалось, что он не ответит. — Капитану нельзя бояться, — сказал наконец он. — Капитан отвечает за всех. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который я могу тебе дать. Чимин хотел спросить ещё, но передумал. Не время. Не место. И не та дистанция, которую можно вот так просто сократить. Он сделал шаг назад, к выходу. Потом остановился. — Капитан, — сказал он. — Вы поэтому не пришли на ужин? Юнги замер. Совсем на короткую секунду, но Чимин заметил. — Я был не голоден, — ответил он. — Вы всегда голодны. — Чимин не знал, зачем говорит это. Но остановиться уже не мог. — Тэхён говорит, что вы съедаете две порции каждый вечер. И что вы любите его пирожки с вишней, хотя ни за что не признаетесь. Тишина повисла в каюте и она была далеко не комфортной. — Тэхён слишком много болтает, — сказал Юнги. — Тэхён просто заботится о команде. — И ты тоже? Заботишься? Чимин встретил его взгляд. — Я заметил, что вас не было. Вот и всё. Юнги отвернулся к иллюминатору. За стеклом чернел океан, и только редкие огни ветряков мерцали вдалеке. — Садись, — сказал он вдруг. — Раз пришёл. Чимин сел на край койки. Белая рубашка светилась в полумраке, чёрные брюки сливались с серым одеялом.  — Ты всегда такой настойчивый? — спросил капитан. — Когда речь идёт о моей работе, то да. — А когда не о работе? Чимин задумался. — Не знаю. Не проверял. Юнги почти усмехнулся. Уголки губ дрогнули, но улыбкой это назвать было нельзя. — Хорошо, — сказал он. — Оставайся на ветряках. Если ты действительно так хорош, как говоришь, оставайся. — А если не хорош? — Тогда вернёмся к разговору о помощнике. Чимин кивнул. Разговор, кажется, подходил к концу. Но что-то не отпускало его. Какая-то неловкая, неуместная в этом пустом пространстве заинтересованость к человеку. Может, потому что капитан был молчаливым и странным. — Капитан, — сказал он. — Можно спросить? — Спрашивай. — Как вы здесь оказались? Юнги поднял бровь. — На «Пилигриме»? — Вообще. В океане. На судне. — Чимин понимал, что лезет не в своё дело, но всё ещё не мог остановиться. — Почему вы выбрали эту работу? Юнги молчал так долго, что Чимин почти пожалел о вопросе. Потом капитан ответил. — Это не имеет значения. Всё-таки Чимин пожалел. Голос капитана был холодным. Таким, каким Чимин слышал его в первый день, когда они стояли на палубе, и Юнги даже не подал ему руки. — Я спросил не из любопытства, — тихо сказал Чимин. — Просто… — Просто что? — Просто вы кажетесь одиноким. Юнги посмотрел на него так, что по коже прошлись мурашки.  — Ты здесь, чтобы работать, Пак, а не анализировать моё душевное состояние. — Я и работаю, — ответил Чимин.  — Но сейчас я не на высоте, капитан. Я здесь. И вы сами меня позвали. Юнги прищурился. — Позвал поговорить о работе. — А говорите о моём любопытстве, — Чимин чуть склонил голову набок, светлые волосы упали на лоб. — Это интересно. Вы боитесь, что я слишком много о вас узнаю? — Боюсь? — Юнги усмехнулся коротко, без доли тепла. — Я ничего не боюсь, Пак. — А одиночества? Вопрос застал в расплох. Юнги не ответил. Он смотрел на Чимина, и его взгляд стал тяжелее, но не злее.  — Ты всегда такой дерзкий? — спросил он. — Только когда меня вызывают в каюту поздно вечером без объяснения причин. Это нервирует. — Ты нервничаешь? — А вы нет? Юнги покачал головой. Медленно, как будто размышляя. — Капитану нельзя нервничать. — А я не капитан, — Чимин позволил себе лёгкую улыбку. — Могу себе позволить. Они смотрели друг на друга. Расстояние между ними было маленьким, не то чтобы неловким, но каким-то напряжённым. Как струна перед тем, как сорваться. — Ты не боишься меня? — спросил Юнги. — А стоит? — Некоторые боятся. — Я не некоторые, — Чимин пожал плечами, и белая рубашка чуть сдвинулась, открывая ключицу. Он не поправил. Не специально? Юнги не понял. — Вы строгий, капитан. Но не страшный. Капитан оттолкнулся от стола, сделал шаг к Чимину, который подскочил слишком резко. Остановился на расстоянии вытянутой руки. — Ты всегда так смотришь на начальство? — Как? — Как не положено. Чимин моргнул. На секунду его спокойное лицо дрогнуло — щёки чуть порозовели, кончики ушей стали теплее. Он быстро взял себя в руки. — А вы всегда так говорите подчинённым? — Только с теми, кто лезет не в своё дело. — Я не лезу, — Чимин выдержал его взгляд. — Я просто смотрю. Вы тоже смотрите, капитан. Я замечал. Юнги молчал. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах что-то дрогнуло. Какая-то искра, которую он тут же погасил. — Ты говоришь слишком много для человека, который здесь чуть больше недели. — А вы слишком мало для человека, который командует душами. — Вот именно, я командую. Мне не нужно много говорить. — А мне нужно? — Чимин чуть подался вперёд, не нарушая дистанции, но сокращая её. — Вы поэтому меня позвали?  Юнги опустил взгляд. На белую рубашку. На тонкие пальцы. На губу, которые были чуть приоткрытые, с лёгким блеском той самой гигиенической помады. — Я позвал, чтобы предложить тебе другую работу, — сказал он глуше, чем обычно. — Я отказался. — Я заметил. — И вы не настаиваете. — Не вижу смысла. — Юнги поднял глаза. — Ты упрямый. — А вы нет? Они замерли. Секунда. Другая. — Знаешь, Пак, — сказал Юнги, отступая на шаг, разрывая эту странную близость. — Ты слишком красив для машинного отделения. Может, оно и к лучшему. Чимин замер. Это было сказано таким ровным, таким деловым тоном, что он не сразу понял, как нужно реагировать. — Это… — Факт, — Юнги отвернулся, взял со стола кружку, снова сделал вид, что пьёт. Кофе уже давно остыл. — Работай на ветряках. Не мешай Хосоку. Не попадайся на глаза Кану. И перестань ходить в белых рубашках по вечерам. Отвлекает. — Отвлекает от чего? — спросил он. — От работы, — Юнги поставил кружку. — Всё. Свободен. — Капитан… — Я сказал, свободен. Чимин стоял на месте ещё секунду. Потом развернулся, пошёл к двери. На пороге обернулся. — Я не перестану носить белые рубашки. Юнги не обернулся. — Иди спать. Чимин улыбнулся краем губ, едва заметно. Вышел в коридор. Дверь закрылась. Он прислонился спиной к стене, прижал ладонь к груди. Сердце колотилось как бешеное. «Слишком красив для машинного отделения», — прокрутил он в голове. — «Что это было?» Он не знал. Но внутри, где-то глубоко, разгорался маленький огонёк. Непривычный. Опасный. Его редко называли так. Чимин поправил воротник белой рубашки и пошёл к себе в каюту. Спать он не лёг ещё долго. Всё думал о том, как капитан смотрел на него. И о том, как сам смотрел в ответ. *** Тэхён открыл глаза и первым делом проверил, жива ли голова. Голова оказалась жива, но с ощущением, что внутри кто-то ночевал и забыл убрать за собой. Он приподнялся на локтях, оглядел каюту — узкую, как всё на этом судне, но свою. На стене висела гитара, на тумбочке стояла кружка с остывшим ромашковым чаем, который Чимин приносил вчера днём, и сиротливо лежала упаковка печенья — «для восстановления сил», как сказал тот, когда заходил проведать. Дверь открылась без стука. Вошёл док и на нём была тёмно-синяя медицинская форма, рукава закатаны до локтей, выглядел свежо. Он вообще всегда выглядел так, будто только что из душа — даже когда рабочая смена тянулась уже десятый час. — О, живой, — сказал он, даже не взглянув на Тэхёна. Поставил кейс на тумбочку, открыл, начал доставать приборы. — А вы сомневались? — Тэхён откинулся на подушку, наблюдая за ним. — Я же говорил, это просто усталость. Немного температурило и всё. — У тебя было тридцать восемь и четыре, — Чонгук достал термометр, протянул. — Для обычного человека не критично. Для того, кто кормит столько человек три раза в день это повод отлежаться. Тэхён сунул термометр под мышку, демонстративно вздыхая. — Вы слишком драматизируете, доктор. — Ты бы суп сварил даже с температурой под сорок, я знаю. — Чонгук сел на край койки, и койка жалобно скрипнула под его весом. — Поэтому я и не пускаю тебя на камбуз. Ты не умеешь себя беречь. — А вы умеете?— Тэхён поймал его взгляд. — Вы, который спите по четыре часа в сутки и забываете поесть, потому что «надо проверить анализы»? Чонгук промолчал. Он взял со стола кружку с остывшим чаем, понюхал, поморщился. — Ромашка? Ты ненавидишь ромашку. — Это Чимин принёс. Сказал, что полезно для нервов. — Тэхён улыбнулся воспоминанию. — Он вообще заботливый. Не то что некоторые. — Некоторые следят, чтобы ты не умер от обезвоживания, — сухо заметил Чонгук, ставя кружку обратно. — Термометр давай. Тэхён вытащил термометр, протянул. Чонгук посмотрел на показания, кивнул. — Тридцать семь и два. Хорошо. Ещё день-два полежишь, потом отпущу. — День-два? — Тэхён приподнялся на локтях, и его чёлка упала на глаза. — Я не могу два дня лежать. У меня команда голодная. Уджин конечно молодец, но капитан без моих пирожков совсем скиснет.  Чонгук посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах — серьёзных, тёмных — мелькнуло что-то, что Тэхён привык называть «профессиональным скептицизмом», но иногда казалось, что за этим скрывается что-то ещё. — Ты стратег, — сказал Чонгук. — А ещё ты больной, который должен лежать и не напрягать голосовые связки. — Я не напрягаю.  — Ты орёшь на всю каюту. — Это у меня голос такой. Чонгук покачал головой, закрыл кейс. Встал. — Я принесу тебе нормальный чай. Не ромашковый. И скажу Чимину, чтобы он не поил тебя этой гадостью. — А какой принесёте? — Тэхён прищурился. — Если чёрный, я не буду пить. От него у меня изжога. — Зелёный. С мёдом и корицей. — Вы помните вкусы всех людей на борту? — Тэхён почти мурлыкал, чувствуя, как получает преимущество. Этот вопрос до сих пор не давал ему покоя. Чонгук обернулся. Взгляд его был спокойным, но Тэхён знал этот взгляд, когда врач проверяет, не бредит ли пациент. — Нет, — сказал он. — Только твои. Потому что ты ноешь громче всех. Дверь закрылась. Тэхён остался один, глядя в потолок. Улыбка расползалась по его лицу медленно, как масло по горячему хлебу. Он закрыл глаза и представил, как Чонгук идёт по коридору с кейсом в руке, заходит в кают-компанию, берёт чай и думает о нём. О Тэхёне. Потому что иначе зачем врачу помнить такие вещи? Он перевернулся на бок, укутался в одеяло и решил, что болеть — не самое плохое занятие на свете. Особенно когда тебя лечат такие врачи. И как он раньше не замечал?  Чонгук вернулся через десять минут. В одной руке кружка с зелёным чаем, из которой поднимался тонкий пар, в другой маленькое блюдце с несколькими кусочками тёмного шоколада. Он поставил и то и другое на тумбочку, даже не спросив, хочет ли Тэхён сладкого. Знал, что хочет. Тэхён за это время успел немного привстать, подоткнув под спину вторую подушку. Волосы его растрепались, на щеке отпечатался рубчик от наволочки — Чонгук заметил это сразу, но ничего не сказал. Просто сел на край койки, и матрас прогнулся под его весом, чуть сместив Тэхёна в его сторону.  — Зелёный, как ты любишь, — сказал док, кивая на кружку. — Остынет, сам виноват. — Вы принесли шоколад, — Тэхён смотрел на блюдце с таким выражением, будто перед ним было что-то неприличное. — Откуда вы знали, что я хочу шоколад? — Ты всегда хочешь шоколад, когда болеешь. Это психосоматическое. — Чонгук взял кружку, протянул Тэхёну, и тот обхватил её обеими ладонями, грея пальцы. — Организм требует быстрых углеводов для борьбы с инфекцией. Никакой магии. — А я думал, вы просто внимательный. — Я внимательный. В рамках профессиональной необходимости. Тэхён отпил чай, не отрывая взгляда от лица Чонгука. Тот сидел прямо, почти по струнке, даже на краю чужой койки умудряясь сохранять медицинскую выправку. Руки лежали на коленях, пальцы сплетены в замок. Он смотрел куда-то в сторону — на гитару на стене, на стопку книг, на иллюминатор. Только не на Тэхёна. — Доктор Чон, — позвал Тэхён. — Мм? — Вы можете посидеть со мной? Ну, не как врач. Просто так. Чонгук повернул голову. Взгляд их встретился, и Тэхён увидел там привычную собранность, но под ней — что-то ещё. Какое-то колебание. Как будто Чонгук решал, можно ли ему сейчас расслабиться или нужно сохранять дистанцию. — Я и так сижу, — сказал он наконец. — Вы сидите как на приёме у стоматолога. Расслабьтесь. — Я расслаблен. — У вас спина прямая, как струна. И вы смотрите на гитару, а не на меня. Чонгук медленно выдохнул. Потом чуть ссутулился — совсем немного, всего на пару сантиметров, но этого хватило, чтобы он перестал выглядеть как статуя.  — Доволен? — спросил он. — Почти. — Чего не хватает? — Улыбки. Чонгук не улыбнулся. Но уголки его губ чуть приподнялись. — Ты невозможен, — сказал Чонгук. — Даже с температурой умудряешься доставать. — Это мой талант, — Тэхён отпил ещё чая, поставил кружку на тумбочку, взял кусочек шоколада. Отломил половину, протянул Чонгуку. — Держите. Чонгук взял шоколад. Не сразу, помедлив секунду. Их пальцы на миг соприкоснулись — тёплые пальцы врача и чуть более горячие, ещё не совсем здоровые пальцы повара. Чонгук убрал руку первым. — Ешьте, — сказал Тэхён. — Шоколад поднимает сердце. Нет, не так... Поднимает настроение! Сердце он не поднимает, это миф. — Я знаю, что это миф. Я врач. — Тогда ешьте просто так. Потому что вкусно. Чонгук положил шоколад в рот, медленно разжевал. Тэхён наблюдал за ним, чувствуя, как в груди разливается что-то тёплое, не имеющее никакого отношения к температуре. Ему нравилось смотреть, как врач ест. Как жуёт сосредоточенно, как будто это тоже медицинская процедура. Как проводит языком по губе, слизывая крошки. — Ты на меня смотришь, — заметил Чонгук, не поднимая глаз. — А вы на меня нет. — Я смотрю на твои показатели. — Какие ещё показатели? Доктор не ответил, и тогда Тэхён усмехнулся, откинувшись на подушку. — Врёте вы всё.  Чонгук и дальше промолчал. Но он не ушёл. Сидел на краю койки, смотрел куда-то в сторону, и его пальцы — сильные, ухоженные, с коротко остриженными ногтями — лежали на одеяле совсем близко от ноги Тэхёна. Так близко, что можно было протянуть руку и накрыть их своей. — Расскажите что-нибудь, — попросил кок. — О чём? — О вас. Вы никогда не рассказываете о себе. — Потому что нечего рассказывать. — Неправда. У каждого есть что рассказать. Чонгук задумался. Тэхён видел, как работает его голова — медленно, обдуманно, как будто он перебирал в уме разрешённые темы и отбрасывал одну за другой. — Я выбрал эту работу, потому что хотел помогать людям, — сказал он наконец. — И потому что в море нет пробок. Тэхён засмеялся. — Это самое странное, что я слышал за последнее время. — Ты спросил. Я ответил. — А ещё? — Тэхён не отставал. — Кроме работы. Чонгук посмотрел на него.  — Твой камбуз, — сказал он. — Когда ты готовишь, там пахнет домом. Тэхён перестал дышать на секунду. — Это… — начал он, но голос сел. Пришлось откашляться. — Это комплимент? — Считай, что да, — ответил Чонгук, и впервые за весь вечер уголки его губ приподнялись широко. Они сидели так ещё долго. Чай остыл, шоколад закончился, лампочка над изголовьем начала мерцать — пора было менять. А Чонгук всё сидел на краю койки, и Тэхён чувствовал тепло его тела через одеяло. И думал о том, что, может быть, болеть действительно не так уж и плохо. *** 2006 год. Юнги тринадцать лет. Кадетская школа — это форма, которую нужно гладить каждое утро, и ботинки, начищенные до зеркального блеска, и командиры, которые не терпят слабаков. Юнги не слабак. Он уже научился не жаловаться, не просить помощи, не показывать, что устал. Он приезжает домой со школы. Форма в рюкзаке. На лице никаких эмоций. Он уже готов. Ключ поворачивается в замке с трудом. Юнги входит, закрывает за собой дверь, разувается. Ставит ботинки аккуратно, рядом с мамиными тапками. Он хотел купить новые на стипендию, но побоялся. Стипендия маленькая, а вдруг мать скажет, что он потратил деньги зря? Или что они ей не нужны? Или что он вообще не имеет права распоряжаться деньгами, которые она заслужила своим горбом? — Ты? — голос из кухни с ноткой брезгливости. — Я, — отвечает Юнги. Идёт на кухню, держа рюкзак в руке. Не бросает у порога, ведь в прошлый раз она кричала, что он разбрасывает вещи. Мать сидит за столом. Курит. На столе — пепельница, полная окурков, и чашка с остывшим чаем. Она не встаёт, не оборачивается. Только щурится от дыма и смотрит в окно. На ней старый халат, волосы собраны в пучок. — Дневник принёс? — спрашивает она, не глядя. — Да. Он достаёт дневник — синюю тетрадку с гербом Кореи и кладёт на стол перед ней. Отходит на шаг. Знает, что сейчас начнётся. Она берёт дневник, листает. Медленно. Специально медленно, чтобы он стоял и ждал. Чтобы каждая секунда давила на его плечи. — Пятёрка, пятёрка, четвёрка, — бормочет она. — Четвёрка. По какому предмету? — История. — История... А ты не знал, что история важна?  Юнги молчит. — Иди сюда, — говорит она. Он делает шаг вперёд. И в этот момент она вскакивает. Резко, как пружина. Хватает его за шкирку — пальцы впиваются в воротник рубашки, сжимают так, что ткань трещит. Юнги не сопротивляется. Он знает, что сопротивление делает только хуже. — Ты что, издеваешься надо мной? — шипит она, дыша ему в лицо табачным перегаром. — Я работаю на двух работах, гну спину, а ты приносишь четвёрки? Ты вообще понимаешь, что я из-за тебя?.. Что я из-за тебя потеряла? Молодость, здоровье, всё! Всё из-за тебя! Она трясёт его за воротник, и голова Юнги болтается, как у разболтавшейся куклы. Он не поднимает глаз. Смотрит в пол, на линолеум с трещиной. — Ты никчёмный, — говорит она, уже тише, но от этого не легче. — Ты никогда ничего не добьёшься. Ты даже форму погладить нормально не можешь. Рубашка действительно мятая. Он гладил её вчера вечером, но утюг был старый, с пригоревшей подошвой и складки остались. Он старался. Он всегда старается.  Мать отпускает воротник. Отталкивает его от себя так, что он делает два шага назад и ударяется спиной о холодильник. Холодильник вздрагивает, внутри что-то звенит — банки, бутылки от алкоголя. — Ты идиот, — говорит она, садясь обратно на стул. Берёт сигарету, затягивается.  Юнги хочет сказать, что она не обязана была его рожать. Что он не просил. Но он знает, что эти слова сделают только хуже. Поэтому молчит. — Иди в комнату, — говорит она. — Не показывайся мне на глаза. Он идёт. В коридоре он останавливается, прислоняется спиной к стене. Дышит. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Глаза сухие. Он не плачет. Он никогда не плачет при ней. Потом заходит в свою комнату, закрывает дверь, садится на кровать. Смотрит в окно. Двор. Качели. Вечереет. Юнги ложится на кровать, не раздеваясь. Смотрит в потолок. На обоях жёлтое пятно от протечки. Кто-то сверху залил их год назад, маме было плевать. 2007 год. Юнги четырнадцать, скоро должно исполнится пятнадцать. Он ждал подходящего момента три недели. Три недели взвешивал слова, репетировал перед зеркалом. Три недели собирал в кулак всё то немногое мужество, которое у него было. Сегодня мать была не в самом плохом настроении. То есть не била. Не орала. Просто сидела на кухне, снова курила и смотрела в окно, за которым серый вечер медленно превращался в ночь. Юнги зашёл на кухню с рюкзаком за спиной. Сейчас на нём были старые джинсы и потёртая толстовка. Он стоял в дверях, сжимая лямку рюкзака так, что костяшки побелели. — Мама, — сказал он. Голос не дрогнул. Он тренировался. — Что? — не оборачиваясь. — Мне нужно поговорить с тобой. Она медленно повернулась. Взгляд тяжёлый, опухший — опять не спала ночью. Глаза красные, под ними мешки. Волосы нечёсаные, торчат во все стороны. На ней старая футболка с пятном на груди — кофе, наверное, или соус. Юнги не вглядывался. — Валяй, — сказала она. — Говори, пока у меня терпение есть. Он сделал шаг вперёд. Остановился у стола, положил рюкзак на пол. Посмотрел ей в глаза прямо, без доли страха. Или с замиранием внутри, которое он научился прятать. — Я решил, что буду поступать в мореходное училище.  Тишина. Она не замерла. Не положила сигарету. Не изменила позы. Только глаза стали другими — стеклянными, как у куклы. — Ты что сказал? — переспросила она. Не потому, что не расслышала. Потому что не поверила. — Я хочу учиться на судоводителя. В Пусане или Инчхоне. Я уже смотрел программы, там… Она встала. Стол качнулся, пепельница звякнула о блюдце. Юнги замолчал на полуслове. Она подошла к нему. Вплотную. Дышала в лицо перегаром и дымом. Пахло просто ужасно. — Ты, — сказала она тихо. — Ты, мелкий, ничтожный, неблагодарный… Она не договорила. Схватила его за волосы, которые он мыл специально каждый день, чтобы не раздражать её своим видом. Пальцы впились в корни, дёрнули вверх, заставляя запрокинуть голову. — Ты думаешь, что можешь что-то решать? — прошипела она. — Ты, который даже посуду за собой не моет? Который из двоечника выбился в хорошисты только потому, что его заставили? — Меня никто не заставлял, — прохрипел Юнги, чувствуя, как волосы вырываются с корнем. — Я сам… — Сам! — Она дёрнула сильнее. — Ты ничего не можешь сам! Ты без меня на улице сдохнешь, понял?  Она отпустила волосы. Оттолкнула его от себя. Юнги сделал два шага назад, споткнулся о собственный рюкзак, упал на пол. Ударился копчиком, закусил губу, чтобы не вскрикнуть. Мать стояла над ним. Смотрела сверху вниз. В её глазах не было жалости. Ни капли. — Ты просто хочешь сбежать, — сказала она. — Как твой отец. Сначала он сбежал, теперь ты. Оставите меня одну. А я для кого жила? Я для кого горбатилась на этих дурацких работах? Для кого? — Я не сбегаю, — сказал Юнги, поднимаясь. — Я буду приезжать. Я буду помогать. Как только начну зарабатывать, сразу… — Помогать? — она противно засмеялась. — Чем ты будешь помогать? У тебя руки из жопы растут. Ты даже гвоздь забить не можешь. Ты же бестолочь, как и твой папаша. Юнги стоял, опустив голову. Смотрел в пол и выслушивал. — Ты думаешь, в мореходке тебя ждут? — продолжала она, повышая голос. — Ты думаешь, ты нужен кому-то со своими четвёрками? Ты даже пятерку получить не можешь! Ты же бездарь! Бездарь, который будет всю жизнь мыть полы, потому что на большее у тебя мозгов не хватает. Она замахнулась. Юнги не увернулся. Он никогда не уворачивался. Бесполезно. Пощёчина пришлась по щеке. Голова мотнулась в сторону, в ухе зазвенело. Губа треснула о зубы и он почувствовал вкус крови. Мать стояла перед ним, тяжело дыша. Грудь ходила ходуном, пальцы дрожали. Она выглядела старше своих лет — морщины вокруг рта, седые пряди, которые она не красила уже года два. В свои тридцать девять она казалась пятидесятилетней. — Убирайся, — сказала она.  Юнги наклонился, поднял рюкзак. Пошёл к выходу из кухни. — И запомни, — крикнула она в спину. — Если ты уедешь, не смей возвращаться. Понял? Ты для меня умрёшь. Я тебя знать не буду. Он остановился на пороге. Не обернулся. — Понял, — сказал тихо и вышел. Он зашёл в свою комнату, закрыл дверь. Сел на кровать, снял толстовку, посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Он научился контролировать дрожь ещё в двенадцать. Из кухни доносился голос матери — она уже говорила с кем-то по телефону. Юнги не вслушивался. Он знал, что она говорит. Жалуется. На жизнь, на работу, на сына, который «совсем отбился от рук». На сына, который хочет её бросить. Он достал из рюкзака учебник по географии. Открыл на первой странице, провёл пальцем по карте. Жёлтое море. Восточное море. Проливы, заливы, острова... Он закрыл глаза и увидел себя на корабле. На мостике. В форме. Смотрит на горизонт, и вокруг только океан. Ни криков, ни пощёчин. Никто не называет его ничтожеством. За стеной мать смеялась, наверное, ей уже рассказали что-то смешное. Она могла смеяться. Она вообще умела быть разной — доброй, ласковой, когда хотела. Но не с ним. С ним она всегда была такой. Юнги закрыл глаза и долго лежал в темноте, слушая, как за окном шумит город. И думал о том, что когда-нибудь этот шум заменит шум волн. И тогда он будет свободен.