Пилигрим

Вечер следующего дня был холодным. Северный океан сегодня был не серым, а синим. Ветер дул с запада.  Юнги стоял на носу судна. Он редко сюда приходил — нос был слишком открытым и слишком публичным. Мостик давал ощущение контроля. Каюта давала ощущение покоя. А здесь, над самой водой, он чувствовал себя незащищённым. Может, поэтому он иногда и приходил. Сегодня на нём была тёмно-синяя куртка на тонком утеплителе. Штаны чёрные, из плотной ткани, заправленные в высокие ботинки на толстой подошве. Волосы растрепал ветер, и Юнги не пытался их убрать. В руках сигарета.  Он курил, глядя на горизонт. Океан уходил в бесконечность, сливаясь с небом где-то за гранью видимости. Ветряки за спиной вращались ровно. Скрипнула дверь. Юнги не обернулся сразу, но шаги приближались. Капитан повернул голову. Чимин вышел из-за рубки и направился к носу. Он был в чёрной кожаной куртке. Не рабочая, а своя, личная. Под курткой белая футболка, открывающая ключицы. Штаны — чёрные, узкие. Волосы развивались на ветру, то закрывая лицо, то открывая снова. Он шёл медленно. Смотрел прямо на капитана не отводя взгляда, не опуская глаз.  Чимин остановился в двух шагах от кэпа. Встал так, чтобы видеть его лицо и чтобы океан был у него за спиной.  — Капитан, — сказал он. Голос был крайне спокойным. — Техник Пак, — ответил Юнги, не меняя позы. Сигарета дымилась в его пальцах, тонкая струйка тянулась к небу. Чимин посмотрел на сигарету. Потом снова на капитана. — Можно у вас одну? — спросил он.  Юнги смотрел на него несколько секунд. На светлые волосы, разметанные ветром. На белую футболку, обтягивающую узкие плечи. На руки. — Ты куришь? — спросил он. — Иногда, — ответил Чимин. — Это плохо сказывается на том, когда поднимаюсь, конечно. Но что поделать? Юнги вытащил пачку из внутреннего кармана парки, протянул. Чимин взял одну сигарету. Потом замер. — Огня нет, — сказал он. Юнги молча достал зажигалку. Щёлкнул, поднёс к лицу техника. Чимин наклонился. Прикурил, прикрывая пламя ладонью от ветра. На секунду их лица оказались очень близко — Юнги видел каждую ресницу, каждую трещинку на губах, обветренных вчерашним выходом. Чимин выдохнул дым. Отступил на шаг. — Спасибо, — сказал он. Юнги убрал зажигалку в карман. — Вы не спите по ночам? — спросил Чимин, не глядя на Юнги. — Сплю, — ответил тот.  — Я вот мало. Капитан ничего не ответил и они стояли в тишине. Когда Чимин докурил, затушил бычок о поручень, спрятал в карман куртки. Об этом правиле ему уже рассказал Хосок. — Я пойду, — сказал он.  — Иди. Чимин развернулся и пошёл обратно. Юнги смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за дверью. Потом опустил глаза на свою сигарету. Она догорела почти до фильтра. Дверь скрипнула снова. Чимин вышел обратно. Не с той стороны, где исчез, он обогнул рубку с другой стороны и теперь стоял у лееров, ближе к борту. Ветер снова ударил в лицо. — Забыл что-то? — спросил Юнги, не оборачиваясь. — Не забыл, — ответил Чимин. — Просто подумал, что невежливо уходить, не попрощавшись. Юнги усмехнулся коротко — скорее выдохнул, чем засмеялся. — Вежливость на судне не в почёте. — Я заметил. Чимин подошёл ближе, встал рядом с капитаном у поручня. Теперь они смотрели в океан вдвоём.  Капитан молчал. Техник тоже.  — Можно спросить? — сказал Чимин первым, решив нарушить покой. — Спрашивай. — Вы всегда такой неразговорчивый? Или только с новенькими? Юнги повернул голову, посмотрел на Чимина. Тот не отвёл взгляда.  — Я всегда такой, — сказал Юнги. — Ко всем. — Жаль, — Чимин пожал плечами. — А я думал, вы меня за что-то невзлюбили. Юнги долго смотрел на него. Потом отвернулся к океану. — Я никого не невзлюбил, — сказал он глухо. — Я просто смотрю. — И что вы видите? — Пока ничего. Чимин кивнул, как будто ожидал этого ответа.  Прошла ещё минута. Волны били в опоры, ветер нёс солёные брызги. Где-то на палубе лязгнул металл, скорее всего Намджун с кем-то возился у крана на другой стороне судна. — Скажи, — вдруг спросил Юнги, не глядя на Чимина. — Почему ты здесь? — Работа, — ответил Чимин. — Не в этом смысле. — Юнги повернулся к нему всем корпусом, упёршись локтем в поручень. — Ты работал в Европе. Там хорошие условия, платят достойно, фермы новые. Почему ты ушёл? Чимин задумался. Провёл пальцами по металлу поручня. Луна освещала его лицо. — Тесно, — сказал он наконец. — В Европе тесно? — Не физически. — Чимин поднял глаза на капитана. — Там всё предсказуемо. Ветряки новые, лопасти почти не ломаются, ремонт по инструкции. Сидишь в тёплой каптёрке, ждёшь, когда датчики покажут ошибку. Скучно. Юнги поднял бровь. — И ты пришёл сюда, где ветряки старые, лопасти трещат по швам, а погода меняется каждый час? — Да, — просто ответил Чимин. — Здесь интересно. — И опасно. — Опасность это самое интересное. Юнги отвернулся, достал из кармана пачку, вытащил новую сигарету. Чимин смотрел на его руки. Красивые, изящные пальцы. Удивительно. — А вы? — спросил Чимин. — Что я? — Почему вы в океане? — Чимин кивнул на горизонт.  Юнги замер с сигаретой в руках, не зажигая. — Потому что это моё, — сказал он после долгой паузы. — Ваше что? — Океан. — Он повертел сигарету в пальцах. — Я не умею жить на берегу. Там всё слишком медленно. Чимин кивнул, как будто понимал. — Медленно и предсказуемо, — добавил он. — Как моя Норвегия. — Возможно. Юнги наконец зажёг сигарету. Глубоко затянулся, выпустил дым в небо. — Ты не боишься? — спросил он, не глядя на Чимина.  Чимин помолчал. — Боюсь, — сказал он тихо. — Но не так, как вы думаете. Я не боюсь упасть. Я боюсь, что однажды перестану бояться вообще. Потеряю это чувство и тогда сделаю что-то глупое. Юнги повернулся к нему. Они смотрели друг на друга несколько секунд. Ветер бросал волосы Чимина на лицо. Капитан видел только его глаза. Сверкающие, глубокие. — Бери-ка, — сказал Юнги и протянул Чимину пачку. — Раз уж ты здесь. Чимин взял ещё одну сигарету, прикурил от зажигалки капитана. На этот раз их лица были ещё ближе — капитан чувствовал запах мятной помады. — Спасибо, — сказал Чимин, выдыхая дым. — Пожалуйста. Чимин докурил первым. Затушил окурок, спрятал в карман. — Мне пора, — сказал он. — Хосок обещал показать новое оборудование до завтра. — Иди. Чимин развернулся, сделал шаг, но остановился. — Капитан, — сказал он, не оборачиваясь. — Что? — Спасибо, что вмешались вчера.  Юнги усмехнулся. — Ты неплохо справился, не справедливо было упрекать тебя в твоей работе.  — Балет, — сказал Чимин, пожав плечами. — Что? — До учёбы в морском — я танцевал балет. Тело сильнее, чем кажется. Он ушёл. Дверь за ним закрылась тихо. Юнги остался один на носу. *** Капитан идёт по коридору не спеша, Сокджин рядом, чуть за левым плечом, как всегда. Они встретились на входе. Планшет он уже убрал — отчёт был только предлогом. Юнги это знает. Сокджин знает, что он знает. — Ты сегодня рано встал, — говорит Сокджин, не глядя на капитана. — Я всегда рано. — Сегодня раньше. Я слышал. Юнги не отвечает. Они проходят мимо каюты Хосока — оттуда доносится музыка. Потом мимо открытой двери в лазарет — Чонгук раскладывает медикаменты по полкам, поднимает голову, кивает капитану и старпому, снова опускает глаза. У двери в капитанскую каюту Сокджин останавливается. Юнги достает ключи. — Зайду? — спрашивает Сокджин. Юнги кивает. Не потому, что хочет говорить. Потому что отказать Сокджину всё равно что отказать самому себе. Дверь закрывается. В каюте становится тесно. Юнги садится за стол. Сокджин не садится. Он стоит у стены, скрестив руки на груди, и смотрит на капитана сверху вниз.  — Ты курил на носу, — говорит он. Не спрашивает. — Да. — С новым. — Да. — Сигарету ему дал. Своими руками. Юнги поднимает голову. Смотрит на Сокджина, чуть прищурившись. — Ты за этим пришёл? Проверить, кому я даю сигареты? — Я пришёл понять, что происходит. — Ничего не происходит. — Ты врёшь, — тихо говорит Сокджин. — Я знаю тебя пятнадцать лет. Ты не врёшь никому, кроме меня. А мне всегда. Юнги молчит. В каюте слышно, что за бортом шумит океан. Где-то далеко хлопает дверь, раздаётся приглушённый голос Намджуна. — Сокджин, — говорит Юнги устало. — Что тебе нужно? — Я хочу знать, почему ты стоял там с ним. — Он сам вышел. — А ты не ушёл. Юнги откидывается на спинку стула. Смотрит в потолок, а там трещина в виде молнии. Он её уже сто раз видел, но сегодня почему-то разглядывает внимательнее. — Мы разговаривали, — говорит он. — О работе. Ничего больше. — Ты не разговариваешь с новыми. Ты их даже не замечаешь, пока они не докажут, что стоят внимания. — Он доказал. Сокджин делает шаг вперёд. Теперь он почти нависает над столом. — Доказал? Лопату поменял? Губки намазал? Это всё, что нужно, чтобы заслужить твоё внимание? Юнги медленно переводит взгляд на Сокджина. В его глазах недоумение. Он не понимает. Не понимает, почему Сокджин сжимает кулаки. Почему голос его стал ниже, чем обычно.  — Ты ревнуешь? — холодно спрашивает Юнги.  — Я не ревную, — говорит он наконец. — Я напоминаю. — О чём? — О нас. О том, что мы решили перед выходом в океан. Юнги закрывает глаза. Колледж. Маленькая комнатушка в общежитии. Им по двадцать, они учатся на судоводителей, и Сокджин впервые поцеловал его в новогоднюю ночь, когда все остальные пили и танцевали, а они вышли на балкон, и снег падал на плечи, и было тепло, несмотря на мороз. Длилось это около трёх лет. До выпуска, до распределения, до первого рейса. А потом Юнги сказал: «На судне не должно быть личного. Только работа». И Сокджин согласился. Потому что Юнги всегда был умнее. Потому что Юнги всегда знал, как правильно. Они убрали это чувство в контейнер и заперли на ключ, а ключ выбросили в океан. Юнги открывает глаза. — Я помню, — говорит он тихо. — Мы решили.  — И ты нарушаешь это правило. — Я не нарушаю. Я дал сигарету человеку. Это не личная жизнь. — Ты смотрел на него, — Сокджин садится на край койки, вдруг уставший. — Ты смотрел на него не как на подчинённого. Юнги поворачивается на стуле, смотрит на старпома. — Ты шутишь? — Я должен быть уверен. Мы оба должны. Сокджин молчит ещё пару секунд. Потом резко выдыхает. — Ты скучаешь? — спрашивает Сокджин. — По чему? — По нам. — Иногда, — говорит он. — Но это было давно и мы выбрали работу. — Ты поэтому не подпускаешь никого? — спрашивает Сокджин. — Из-за нас? — Ты поэтому пришёл? — отрезает кэп. Тот не ответил. Сейчас Юнги смотрел и не знал, что делать. — Сокджин, — сказал он. Старпом не ответил снова. — Сокджин, уходи, — попросил Юнги. — Пожалуйста. — Не могу, — глухо ответил Сокджин. Юнги поднялся из-за стола. Он снял куртку Повесил её на спинку стула. Остался в чёрной водолазке, обтягивающей плечи, в той самой, в которой команда привыкла видеть капитана. — Повернись, — сказал Сокджин тихо. Капитан повернулся. Сокджин встал и сделал шаг вперёд. Теперь они стояли так близко, что Юнги чувствовал его дыхание с запахом зелёного чая, который Сокджин пил бесконечно. — Мы же решили, — сказал Юнги, и голос его дрогнул. — Никакой личной жизни на борту.  Старпом поднял руку. Коснулся пальцами лица Юнги, сначала скулы, подбородка, затем уголка губ. — Я хочу… — начал он и не закончил. Потому что Юнги закрыл глаза. И Сокджин поцеловал его. Нежно. Медленно. Как десять лет назад, когда им казалось, что это навсегда. Капитан не отстранился. Не толкнул Сокджина. Стоял, чувствуя знакомый вкус. Руки его висели вдоль тела. Он не обнимал в ответ.  Сокджин отстранился первым. — Прости, — сказал он. — Я не должен был. Юнги открыл глаза. — Ты прав, — сказал Юнги. — Не должен был. Сокджин сделал шаг назад. Потом ещё один. Спрятал руки в карманы, сжал кулаки. — Я уйду, — сказал он. — Да. — И мы забудем. — Да. Сокджин дёрнул ручку. Дверь щёлкнула, но он не нажал до конца — пальцы соскользнули, и в этот момент Юнги перехватил его запястье. Крепко так, что Сокджин не мог дёрнуться. — Юнги, — сказал он, не оборачиваясь. — Не уходи. Он развернул Сокджина к себе, прижимая спиной к двери. Взял за подбородок, заставил смотреть в глаза. — Юнги… — Ты хочешь меня? — перебил капитан. Сокджин сглотнул. Кивнул. Юнги поцеловал его сам. Одна рука в волосах Сокджина, тянет, заставляя запрокинуть голову. Вторая на поясе, прижимает к двери, не давая отстраниться. Сокджин выдохнул в поцелуй и подчинился. Дальше всё было как в тумане. Юнги не помнил, как они добрались до койки, помнил только, что вёл Сокджина за собой, не отпуская ни на секунду. Помнил, как стянул с него рубашку, как расстегнул пуговицы, как Сокджин дрожал под его руками. Он помнил, как Сокджин целовал его шею — не он Сокджина, а Сокджин его. Потому что Юнги разрешил. Потому что в этой комнате капитан всё ещё был капитаном. — Раздевайся, — приказал Юнги, и Сокджин послушался. Сам Юнги снял только водолазку рывком через голову, бросил на пол. Остался в брюках, с расстёгнутым ремнём. Сел на край койки, затянул Сокджина к себе, заставил встать между колен. Сокджин покорно опустился перед ним на колени. Юнги откинул голову, закрыл глаза. Чувствовал, как Сокджин целует его живот, как спускается ниже, как расстёгивает ремень, ширинку. Всё это было знакомым и новым одновременно. Когда Сокджин ублажал его, капитан простонал сквозь зубы. Положил руку на затылок старпома, направляя. Тот не останавливался. Он делал это умело, с отчаянной нежностью, будто пытался наверстать все годы, которые они в теории потеряли, а Юнги сжимал простыни пальцами, кусал губу и не думал ни о чём, только о том, что на «Пилигриме» месяцами нет секса, месяцами нет женщин, месяцами нет берега, месяцами нет ничего, кроме работы и тоски. И когда два здоровых мужика остаются в одной каюте после такого разговора — это не слабость, не ошибка. Это просто жизнь. Потом, когда всё закончилось, они лежали молча. Сокджин уткнулся лицом в плечо Юнги, как делал это много лет назад.  — Мы не должны были, — сказал Сокджин. — Должны, — ответил Юнги. — Нам это было нужно. Сокджин поднял голову, посмотрел в глаза капитану. — А завтра? — Завтра мы снова будем капитаном и старпомом. — Юнги усмехнулся уголками губ. — Как всегда. — И ты не скажешь никому? — Кому? — Юнги приподнялся на локте. — Ты хочешь, чтобы я рассказал команде, что трахнул старпома в своей каюте? Думаешь, они удивятся? Хосок и Чонгук уже три года делают ставки, когда это случится. Сокджин покраснел. — Они делают ставки? — Спроси у Тэхёна. Он, кажется, принимает деньги. И всё же, настолько разговорчивый Юнги только с ним.  Позже Сокджин встал, начал одеваться. Движения были медленными, неохотными. — Юнги. — Что? — Спасибо. — За что? — За ночь. Юнги не ответил. Только смотрел, как Сокджин застёгивает пуговицы, как поправляет воротник, как проводит рукой по волосам, пытаясь придать им приличный вид. Сокджин подошёл к двери, но обернулся. — Спокойной ночи, капитан. — Спокойной ночи, старпом. Дверь закрылась. Юнги откинулся на подушку. Смотрел в потолок. В голове было пусто и хорошо. Тело гудело, как после хорошей работы. Секс на судне — это не драма, не интриги и прочее. Секс на судне не имеет ничего общего с личной жизнью. Это просто способ не сойти с ума от одиночества. Юнги закрыл глаза и провалился в сон без сновидений. *** Следующий день начался с тумана. Он пришёл и превратил мир за бортом в молочную пустоту. Видимость не больше ста метров.  Юнги пришёл на мостик раньше обычного. Сокджин появился ровно в восемь. Он зашёл с планшетом в руках, как всегда, но движения его были чуть скованными, неловкими, какими-то не своими. Юнги смотрел в окно. В туман. — Доброе утро, капитан, — сказал Сокджин. — Доброе, старпом. Наступила слишком долгая пауза. — Ты… — начал Сокджин. — Что по графику на сегодня? — перебил Юнги, не поворачивая головы. Сокджин замер. Секунду смотрел на затылок капитана, на твёрдую линию челюсти, на то, как напряжены его плечи. — Восьмой и девятый ветряки, — ответил он, переходя на деловой тон. — Датчики показывают вибрацию в подшипниках.  — Один Пак полезет? — Хосок снова предлагал дать ему помощника. Восьмой ветряк старый, лестница там не в лучшем состоянии. Юнги наконец повернулся. Посмотрел на Сокджина. — Пак сам справится? — Говорит, да. — Тогда пусть идёт один. Нечего людей отвлекать от других задач. Сокджин кивнул, сделал пометку в планшете. Помолчал. — Юнги, — сказал он тихо, так, чтобы не слышали другие. — Капитан Мин, — поправил Юнги. Сокджин сжал челюсть. Кивнул. — Капитан Мин. Нам нужно поговорить. — Мы говорим о работе. Что ещё? — Ты знаешь о чём. Юнги подошёл к столу, взял кружку с кофе. Сделал глоток. Поставил кружку. — Восьмой ветряк, — сказал он. — После проверки подшипников нужно осмотреть лопасти. На девятом заменить масло в редукторе. Это на сегодня. Завтра пятый, там отчёт показал, что крепления люфтят. — Юнги. — Ты меня слышишь? — капитан поднял голову, и в его глазах появился лёд. Тот самый, который команда видела каждый день.  Сокджин стоял напротив, сжимая планшет так, что трещала пластиковая крышка. — Хорошо, — сказал он.  Он развернулся и вышел с мостика. Юнги остался один. Сделал ещё глоток кофе. Посмотрел в окно и туман не рассеивался. Там Чимин уже надевал страховку перед выходом на восьмой ветряк. Он сегодня был в тёмно-синей форме, волосы собраны в низкий хвост. Лицо спокойное. Он пошёл к переходному мостику, и фигура его растаяла в тумане через несколько секунд. Юнги всё ещё стоял у окна, думая о том, что сегодня у него три совещания, два отчёта и бесконечная бумажная работа. Что Чимин проверит подшипники, вернётся к ужину и сядет рядом с Тэхёном. Что экипаж будет шуметь в кают-компании, а он, капитан, будет сидеть во главе стола и снова пить чёрный кофе. Что Сокджин будет сидеть рядом и никто ничего не заметит. Юнги допил кофе, сел в кресло и открыл судовой журнал. Следующая страница была чистой. Он начал писать. *** Тэхён заболел на через пару дней. Вместо него у плиты колдовал Уджин — младший кок, которого взяли на «Пилигрим» месяц назад для подстраховки. Парень он был толковый, руки оттуда, откуда надо, но готовил Уджин без души. Всё по рецепту, всё по таймеру, но без того самого — без любви, которую Тэхён добавлял даже в чай. Чонгук, судовой врач, носился с Тэхёном как с писаной торбой. Температура поднялась под сорок, горло красное, ломота в теле — обычная вирусная дрянь, которую заносят с берега в ящиках с продуктами. Чонгук поставил капельницу, дал жаропонижающее и запретил вставать с койки. Тэхён, бледный и жалкий, пытался возражать, но врач был непреклонен. Он вообще был непреклонен во всём, что касалось здоровья команды, а Тэхён сейчас был главным пациентом. Чимин пришёл на завтрак, как обычно, когда народу было уже много. Взял поднос, подошёл к раздаче. — Доброе утро, — сказал Уджин. Он был моложе Тэхёна, лет двадцать семь, с круглым лицом и вечно удивлёнными глазами. — Сегодня омлет с сыром и каша. — Какая каша? — спросил Чимин. — Рисовая. Чимин кивнул. Положил себе омлет и немного каши. Взял чай, два пакетика сахара. Отошёл от раздачи и замер. Стол где они сидели с Тэхёном пуст. Чимин постоял секунду, потом сел на своё обычное место. Спиной к стене, лицом к выходу.  Он ел молча. Омлет был нормальным — не таким нежным, как у Тэхёна, но съедобным. Чимин жевал и чувствовал, как внутри разрастается ноющая грусть. Не по вкусной еде. По тому, как Тэхён улыбался ему с утра и спрашивал: «Как спалось?». По тому, как незаметно увеличивал порцию, если видел, что он голоден. По тому, как пару дней назад начал называть Чимина «сахарок» за любовь к сладкому чаю. Без Тэхёна кают-компания стала серой. Шум остался, люди остались, но уют, который создаёт один человек, способный согреть всех вокруг, исчез. Чимин доел, убрал поднос. На выходе столкнулся с Чонгуком. Врач нёс поднос с едой — для Тэхёна, кашу и чай. — Как он? — спросил Чимин. — Живой, — ответил Чонгук. — Температура спадает. Скоро встанет. — Передавайте привет. — Передам. Чонгук прошёл мимо, скрылся в коридоре, ведущем к каютам. Чимин посмотрел ему вслед. Он подумал о том, что Тэхён единственный человек на судне, с которым он мог просто молчать и чувствовать себя нормально. С которым не нужно было доказывать, что ты такой же, как все. Чимин пошёл на палубу — готовиться к выходу на десятый ветряк. Работа ждала. В каюте Тэхёна Чонгук поставил поднос на тумбочку. — Кушайте, — сказал он. — Нужны силы. Тэхён, бледный и потный, с трудом приподнялся на подушках. Посмотрел на кашу, на чай. — Уджин готовил? — спросил он хрипло. — Так точно. — Сухая, наверное. — Кушайте, пожалуйста. Тэхён взял ложку, помешал кашу. Съел. Поморщился. — Чимин приходил? — Да. Спрашивал, как вы. — Сахарок мой, — Тэхён слабо улыбнулся. — Без меня ему грустно. — Быстрее поправитесь — быстрее вернётесь в строй. Тэхён послушался. Ел медленно. Чонгук сидел рядом, смотрел, чтобы не останавливался. — Доктор Чон, у меня нервные тики от вашего взгляда, — буркнул кок. — Это не тики, это температура, — ответил Чонгук. Он вздохнул. Потянулся к тумбочке за чаем, наблюдая что Тэхёну не очень уж нравится каша. Отпил сам, чтобы проверить температуру. Потом протянул Тэхёну. — Пейте. С мёдом и лимоном. Я добавил имбирь, чтобы горло прошло. Тэхён приподнялся ещё, и Чонгук тут же подсунул ему под спину вторую подушку. Тэхён взял чашку, обхватил ладонями. Сделал глоток. — Вы имбирь любите? — сказал он. — Ненавижу. Тэхён сделал ещё глоток. Чай был тёплым, сладким, с лёгкой горчинкой, именно таким, как он любил. — Спасибо, — тихо сказал он. — Я добавил туда ещё корицу. Вы говорили, что с корицей вкуснее. — Я говорил это полгода назад. — У меня хорошая память. Тэхён посмотрел на него. Чонгук сидел очень прямо, сложив руки на коленях, лицо серьёзное как всегда. — Вы бы так со всеми возились? — спросил Тэхён. — Со всеми, — ответил Чонгук. — Это моя работа. — А чай проверять тоже работа? — Температура напитка влияет на усвояемость жидкости при лихорадке. — А имбирь запоминать? — Анамнез. Тэхён усмехнулся. Покачал головой. — Ладно, — сказал он. — Давайте ложку. Чонгук протянул ложку, но не отпустил, когда Тэхён взялся за черенок. — Вы слабы, — сказал он. — Позвольте помочь. — Я не слаб, у меня просто температура. — Вчера вы пытались встать и упали. — Я споткнулся о стул. — Стул стоял у стены. Тэхён открыл рот, чтобы возразить, но Чонгук уже зачерпнул кашу и поднёс ложку ко рту пациента. — Откройте, — сказал он. — Я не ребёнок. — Откройте. Тэхён вздохнул и открыл рот. Чонгук кормил его медленно, аккуратно, иногда вытирая салфеткой уголки губ. Тэхён жевал и смотрел на врача. — Вы слишком хороший для этой работы, — сказал он с набитым ртом. — Это вряд ли. Я просто делаю своё дело. Когда рисовая закончилась, Чонгук убрал поднос, помог Тэхёну лечь обратно. Поправил одеяло, подоткнул края. — Спите, — сказал он. — А Вы? — Я посижу. У меня перерыв. — Вы вчера тоже сидели. И позавчера. — Потому что Вы постоянно сбрасываете одеяло. — Я во сне не двигаюсь. — Вы во сне и двигаетесь, и просите карбонары. Тэхён покраснел. Звучит очень реалистично, ведь это его любимое блюдо, которое он давным давно не готовил. Да и наварить карбонары на весь экипаж крайне тяжело. — Неправда, — сказал он. Тэхён закрыл лицо руками. Чонгук смотрел на него, и уголки его губ чуть приподнялись. — Спите, — повторил он. — Не уйдёте? — Не уйду. Тэхён убрал руки, посмотрел на Чонгука. Долго. Потом кивнул. — Ладно, — сказал он. — Но если я опять начну разговаривать во сне, вы мне не рассказывайте. — Как скажете. Тэхён закрыл глаза. Чонгук сидел рядом, сложив руки на коленях и посмотрел в иллюминатор.  Через пять минут Тэхён засопел. Чонгук поправил одеяло, которое успело сползти, и остался сидеть. До конца перерыва оставалось ещё полчаса. Он никуда не торопился.