Правило двух касаний

Выписка случилась в пятницу. Анна Сергеевна подписала все бумаги левой рукой — каллиграфическим почерком, будто всю жизнь была левшой. Медсестры принесли её вещи — тот самый чёрный свитер, брюки, пальто. Она оделась сама, без помощи. Правую руку держала неподвижно, как подстреленное крыло. Майя ждала в коридоре, сжимая в руках пакет с апельсинами. Она не знала, зачем купила апельсины. Просто хотелось что-то принести. — Готова? — спросила Майя, когда Анна Сергеевна вышла. — Я всегда готова, — ответила та. — Вопрос в том, готова ли ты. — К чему? — Ко мне. Настоящей. Майя не поняла, но кивнула. Они вышли из больницы. На улице было холодно, серо, слякотно. Анна Сергеевна подняла воротник пальто здоровой рукой и посмотрела на небо. — Три месяца я не видела ничего, кроме больничного потолка, — сказала она. — А тут — всё та же мерзость. — Вы не рады? — Я не умею радоваться. Ты же знаешь. Они поймали такси. Анна Сергеевна назвала адрес — Майя не знала его раньше. Они ехали молча. За окном мелькали мокрые улицы, витрины, люди. — Ты сегодня работаешь? — спросила Анна Сергеевна. — Нет. У меня выходной. — Специально? — Да. — Зачем? — Хотела помочь вам обустроиться. — Мне не нужна помощь. — Знаю, — сказала Майя. — Но я всё равно помогу. Анна Сергеевна посмотрела на неё. Взгляд — тяжёлый, испытывающий. Майя выдержала. --- Квартира оказалась на седьмом этаже, в старом доме с пахнущим котами лифтом. Анна Сергеевна открыла дверь ключом — левой рукой, долго, неуклюже. Майя стояла сзади, сжимая кулаки, чтобы не предложить помочь. Они вошли. Квартира была маленькой, чистой и пустой. Белые стены, минимум мебели. Диван, стол, стеллаж с медицинскими книгами. Ни картин. Ни цветов. Ничего личного. — Уютно, — сказала Майя, чтобы что-то сказать. — Это не уют, — ответила Анна Сергеевна. — Это функциональное пространство для сна и еды. Я здесь не живу. Я здесь сплю. — А где вы живёте? — В больнице. Ты знаешь. Майя прошла на кухню. Маленькая, тесная. Одна кружка на столе. Одна тарелка в сушке. Одна вилка. Она действительно одна, — подумала Майя. — Не притворяется. Не преувеличивает. — Я поставлю чайник, — сказала она. — Не надо. Я не пью чай. — А что вы пьёте? — Кофе. Чёрный. Без сахара. — У вас есть кофе? — В шкафу. Слева. Майя нашла банку. Кофе был дорогой, хороший. Она насыпала в турку, поставила на плиту. Анна Сергеевна села на стул, положила больную руку на стол, смотрела, как Майя возится у плиты. — Ты хорошо ориентируешься на чужой кухне, — сказала она. — У меня был навык. Я помогала бабушке. — Бабушка умерла? — Да. Два года назад. — Ты плакала? — Нет. Я была на дежурстве. Пришла — а её уже увезли. — Ты жалеешь? — Каждый день, — сказала Майя и выключила плиту. Она разлила кофе по двум кружкам — свою нашла в шкафу, белую, без рисунка. Поставила перед Анной Сергеевной. — Я научу вас пить чай, — сказала Майя. — Когда-нибудь. — Не научишь, — ответила Анна Сергеевна и отпила кофе. Они сидели на кухне, в пустой квартире, и молчали. За окном темнело. — Тебе пора, — вдруг сказала Анна Сергеевна. Майя подняла голову. — Что? — Тебе пора идти. Спасибо, что помогла. Я дальше сама. Майя поставила кружку. — Вы меня выгоняете? — Я тебя не выгоняю. Я говорю, что ты можешь идти. — А если я не хочу? — Тогда я попрошу тебя уйти. Майя смотрела на неё. На бледное лицо. На сжатые губы. На левую руку, которая лежала на столе — расслабленная, но готовая к защите. — Зачем? — спросила Майя. Голос дрогнул. — Потому что так правильно. — Для кого? — Для нас обеих. Майя встала. Не ушла. Встала напротив, опершись руками о стол. — Вы обещали, — сказала она. Голос — тихий, злой. — В больнице. Вы обещали, что не оттолкнёте меня. — Я не обещала. — Вы сказали: «Не оттолкну». — Я сказала: «Не скажу, что это была ошибка». Я не обещала, что не оттолкну. — Какая разница? — Большая. Майя сжала край стола так, что костяшки побелели. — Я не игрушка, — сказала она. — Меня нельзя брать, когда удобно, и выбрасывать, когда страшно. Я не ваша одноразовая перчатка. Анна Сергеевна подняла голову. В глазах — боль. Но она не отвела взгляд. — Ты не игрушка, — сказала она. — Ты — человек, которого я... — Она замолчала. Сглотнула. — Который мне дорог. Поэтому я тебя и отталкиваю. — Это не любовь. Это трусость. — Да. — Анна Сергеевна кивнула. — Трусость. Я трусиха. Я боялась лифтов, а теперь боюсь тебя. Боюсь, что разрушу. Боюсь, что проснусь однажды и пойму, что не могу дать тебе то, что ты заслуживаешь. — А что я заслуживаю? — Нормальную женщину. Без тараканов. Без гипса. Без страха перед собственными чувствами. — Вы не знаете, что я заслуживаю, — сказала Майя. — Потому что не спрашивали. — А что ты заслуживаешь, Майя? — Я заслуживаю, чтобы меня не бросали каждый раз, когда становится страшно. Я заслуживаю, чтобы меня выбирали. Не когда удобно, а всегда. Даже когда неудобно. Даже когда страшно. Даже когда неправильно. Анна Сергеевна закрыла глаза. — Я не умею так, — прошептала она. — А я не умею по-другому, — ответила Майя. — Я люблю вас. Я сказала это. Не в лифте. Не в темноте. При свете дня, в вашей пустой квартире. Я люблю вас. И если вы сейчас скажете «уйди» — я уйду. Но я больше не вернусь. Не потому, что не хочу. А потому, что не выдержу в сотый раз собирать себя по кускам после того, как вы меня оттолкнули. Анна Сергеевна открыла глаза. В них стояли слёзы. — Майя... — Я серьёзно. — Голос Майи сорвался, но она сдержалась. — Я не вернусь. Вы меня потеряете. Навсегда. Не потому, что я злая. А потому, что я устала. Я устала быть той, кто всегда приходит. Я устала доказывать, что я достойна. Я устала ждать, пока вы разрешите себе быть счастливой. Она отодвинула стул. Сделала шаг назад. — Я ухожу, — сказала Майя. — Вы сказали «уйди». Я ухожу. Но запомните: я люблю вас. И это не лечится. Как ваша рука. Или лечится, но долго и с реабилитацией. Она развернулась и пошла к двери. — Майя, — раздалось за спиной. Голос — чужой, сломанный. Майя остановилась. Не обернулась. — Что? Молчание. Долгое. Бесконечное. — Ничего, — сказала Анна Сергеевна тихо. — Иди. Майя вышла. В лифте она прислонилась к стене и дала себе разрешение плакать. Она плакала всю дорогу до метро. В вагоне. По пути в свою больницу, в свою пустую комнату в общежитии. Она плакала, потому что сделала всё, что могла. И этого оказалось мало.