Правило двух касаний

Шесть месяцев спустя Майя купила машину. Не новую, но и не старую — стандартный седан серого цвета, таких тысячи на дорогах. Она забрала её из автосалона в пятницу вечером, села за руль, положила руки на руль — ровно в положении «без четверти три», как учили на курсах. Подумала: «Надо бы записаться на техосмотр». Потом: «Надо бы поехать заправиться». Она не подумала: «Надо бы кому-нибудь рассказать». Потому что рассказывать было некому. Мать умерла, когда Майе было двенадцать. Отец исчез ещё раньше. Квартира, в которой она жила, досталась ей от государства — сиротская доля, однокомнатная клетушка на окраине. Майя въехала туда после медицинского, когда закончились общажные годы. Стены помнили чужие голоса. Своих голосов в этой квартире никогда не было. Она завела машину, выехала со стоянки и поехала домой. Не к Анне Сергеевне — та уже полгода как исчезла из её жизни. В свою квартиру. Где на тумбочке стояла кружка с отколотой ручкой, на стене висел график дежурств, а в холодильнике — йогурт с истёкшим сроком годности. Она припарковалась во дворе, заглушила двигатель. Посидела в тишине. Руль пах пластиком и новизной. — Поздравляю, Гребенкина, — сказала она вслух. — Ты взрослая. Никто не ответил. --- В отделении сосудистой хирургии Майю уважали. Боялиcь. Немножко ненавидели. Она стала лучшим интерном за последние пять лет — Олег Борисович сам это сказал на планерке, при всех. Она оперировала чисто, быстро, без лишних движений. Она не ошибалась. Она не спорила. Она не улыбалась. — Ты чего такая железная? — спросила её как-то медсестра Ира. — Раньше ты смеялась. Раньше ты спорила с заведующим. А теперь сидишь как статуя. — Работаю, — ответила Майя. — Это не работа. Это самоуничтожение. Майя пожала плечами. Она не чувствовала себя несчастной. Она вообще ничего не чувствовала. Это было странное, пугающее состояние — когда внутри пусто, но пустота не болит. Просто... пусто. Она вставала в шесть утра. Шла на смену. Оперировала. Заполняла карты. Ела, когда напоминали. Спала, когда падала. И повторяла. День за днём. Неделя за неделей. Коллеги говорили, что она талант. Что она железная. Что она будущее российской хирургии. Майя слушала и кивала. Талант, — думала она. — Железная. Будущее. А внутри — тишина. --- В субботу у неё был выходной. Первый за три недели. Майя не знала, что с ним делать. Она вышла из квартиры, села в машину, поехала без цели. Город был серым, мокрым, чужим. Она кружила по улицам, смотрела на витрины, на людей, на светофоры. И вдруг поняла, что едет в сторону седьмой больницы. Не специально. Ноги сами нажали педаль. Руки сами повернули руль. Она остановилась через дорогу от входа. Посидела, глядя на знакомую вывеску. «Городская клиническая больница №7». Здесь она была счастлива. Здесь она была живой. Здесь она впервые влюбилась и впервые поняла, что любовь — это не только радость. Она не вышла из машины. Не пошла внутрь. Не спросила про Анну Сергеевну. Она просто сидела и смотрела. Через десять минут из дверей вышла женщина в чёрном пальто. Тёмные волосы собраны в низкий пучок. Правая рука — в чёрном ортезе, но держится прямо. Лицо — спокойное, сосредоточенное, ни одного лишнего движения. Анна Сергеевна. Майя замерла. Она не изменилась. Или изменилась — Майя не могла понять. В ней было что-то новое. Какая-то тишина. Какая-то завершённость. Будто она наконец примирилась с собой. Анна Сергеевна пересекла улицу, не глядя по сторонам, села в чёрную машину, припаркованную у обочины, и уехала. Она не заметила Майю. Или заметила, но не подала вида. Майя смотрела вслед, пока машина не скрылась за поворотом. Она в порядке, — подумала Майя. — У неё всё хорошо. И почему-то от этого стало ещё хуже. --- Вечером Майя сидела в своей пустой квартире. На кухне горел тусклый свет. На столе — кружка с отколотой ручкой и холодный кофе. Она вспоминала себя год назад — рыжую, наглую, живую. Ту, которая ворвалась в операционную без стука. Ту, которая спорила с заведующей. Ту, которая целовала её в лифте и не боялась последствий. Где она сейчас? Майя посмотрела в зеркало, висевшее в прихожей. Оттуда смотрела чужая женщина — бледная, с тёмными кругами под глазами, с гладкими, аккуратно уложенными волосами (никаких рыжих кудряшек — она выпрямляла их утюжком каждое утро). Взгляд — спокойный, ровный, ничего не выражающий. «Ты похожа на Анну Сергеевну», — подумала Майя. И испугалась. Она стала той, кого когда-то боготворила. Роботом в белом халате. Хирургом, который не чувствует. Женщиной, которая спит в больнице, потому что дома не с кем разговаривать. Которая даже в собственной квартире — одна. — Это заразно, — сказала она вслух. Голос — чужой, ровный. Она поставила кружку. Легла на диван в гостиной. Закрыла глаза. Перед глазами — лицо Анны Сергеевны. Такое же спокойное. Такое же пустое. Мы обе сломались, — подумала Майя. — Только она сломала руку, а я — себя. Она не плакала. Она разучилась плакать. Сиротство научило её не плакать при свидетелях. А теперь свидетелей не было — и плакать всё равно не получалось. --- На следующее утро Майя приехала на смену за час до начала. Переоделась. Встала у окна в ординаторской. Олег Борисович вошёл, увидел её, покачал головой. — Гребенкина, ты когда в последний раз была в отпуске? — Не помню. — Тебе нужен отдых. — Мне нужна работа, — ответила Майя. Он посмотрел на неё внимательно. — Знаешь, на кого ты похожа? — На кого? — На Воскресенскую. Такой же робот. Такая же железная. Она, кстати, оперирует уже. Левой рукой. Говорят, неплохо получается. Майя кивнула. — Я знаю. — Откуда? — Видела. Олег Борисович хотел спросить ещё что-то, но передумал. Махнул рукой и ушёл. Майя осталась у окна. За окном моросил дождь. Город был серым, мокрым, чужим. Она стояла, смотрела на улицу и чувствовала только пустоту. Я стала тобой, — подумала она мысленно, обращаясь к женщине, которой больше не было в её жизни. — Ты этого хотела? Ответа не было.