Правило двух касаний

Гипс сняли на сорок третий день. Майя специально отпросилась со смены — сказала Олегу Борисовичу, что у неё похороны. Он не поверил, но отпустил. Она приехала в седьмую больницу за два часа до назначенного времени и сидела в коридоре, потому что в палату её не пускали — только пациента и лечащего врача. Дверь была закрыта. Майя слышала голоса — лечащий врач что-то объяснял, Анна Сергеевна задавала вопросы. Короткие, резкие, профессиональные. Потом звук пилы по гипсу. Потом молчание. Майя вцепилась в подлокотники стула. Дверь открылась. Вышел врач. — Всё нормально, — сказал он Майе. — Рука худо-бедно двигается. Но до операции ещё далеко. Нужна реабилитация. Тренировки каждый день. И терпение. — Спасибо, — сказала Майя и вошла. Анна Сергеевна сидела на кровати, глядя на свою правую руку. Рука была тонкой, бледной, с розовыми полосами от гипса. Локоть сгибался — но не до конца. Пальцы шевелились — но не все. Она подняла голову. В глазах — не радость. Страх. — Посмотри, — сказала она. — Я не могу сжать кулак. Я не могу взять ручку. Я не могу... Она не договорила. Майя подошла, села рядом. Осторожно взяла её правую руку в свои ладони. — Она тёплая, — сказала Майя. — Это уже хорошо. — Она бесполезна. — Пока да. Но не навсегда. — Врач сказал: неизвестно. — Врачи всегда говорят «неизвестно». Мы сами это знаем. Анна Сергеевна выдернула руку. — Не утешай меня, — сказала она резко. — Ты не обязана. — Я и не утешаю. Я констатирую факты. Вы — хирург. Вы умеете ждать и работать. Вот и будете ждать и работать. — Чем работать? Правой рукой я не могу даже ложку держать. — Левой будете. Я уже говорила. — Я не левша. — Научитесь. Анна Сергеевна посмотрела на неё. Злость в глазах постепенно сменялась чем-то другим. Отчаянием? Нет. Анна Сергеевна не умела отчаиваться. Упрямством. — Ты правда думаешь, что я смогу? — спросила она тихо. — Я знаю, — ответила Майя. — Потому что вы — самая упрямая женщина из всех, кого я встречала. Вы научились оперировать в больнице, где вас называли «девочкой». Вы стали заведующей в тридцать два. Вы пережили развод, одиночество, бессонницу. Вы справитесь и с этим. — А если нет? — Тогда я буду оперировать, а вы — командовать. Как в старые добрые времена. Анна Сергеевна молчала. Потом взяла левой рукой стакан с водой с тумбочки. Сжала. Поставила обратно. — Буду тренироваться, — сказала она. — Каждый день. По часу. По два. Сколько нужно. — Я помогу, — сказала Майя. — У тебя своя работа. — Я буду приезжать после работы. — Ты устанешь. — Я молодая. Выдержу. Анна Сергеевна посмотрела на неё. Долго. Так долго, что Майя начала краснеть. — За что ты меня так любишь? — спросила Анна Сергеевна. Без горечи. Просто — вопрос. — Я сама не знаю, — честно ответила Майя. — За то, что вы злая. За то, что вы одна. За то, что вы не сдаётесь. За то, что вы назвали меня Майечкой. — Я не называла. — Называли. — Показалось. Майя улыбнулась. — Хорошо. Показалось. Она встала, взяла с тумбочки расчёску. — Давайте я вас причешу. Вы похожи на одуванчик. — Я всегда похожа на одуванчик после больницы, — буркнула Анна Сергеевна, но не возражала, когда Майя встала за её спиной и начала аккуратно расчёсывать спутанные волосы. Это было странно — причёсывать заведующую нейрохирургией. Это было интимно. Это было правильно. — Ты хорошо это делаешь, — тихо сказала Анна Сергеевна. — У меня была бабушка. Я её причёсывала. — Бабушка? — Да. Она тоже была злая и не сдавалась. — Я не злая. Я требовательная. — Это одно и то же. Анна Сергеевна чуть улыбнулась — впервые за долгое время. Настоящей улыбкой, не горькой. — Майя, — сказала она. — Мм? — Спасибо. Что пришла. Что не ушла. Что... Она замолчала, подбирая слова. — Что просто есть, — закончила за неё Майя. — Да. Майя заплела её волосы в неаккуратную косу, перекинула через плечо. — Готово. Вы красивая. — Я в больничной пижаме, без макияжа, с рукой-калекой. — И красивая, — повторила Майя. — Смиритесь. Анна Сергеевна покачала головой. — Ты невозможна. — Это вы меня такой сделали. Они смотрели друг на друга. Расстояние — полметра. Майя чувствовала запах — уже не хлорки, а больничного шампуня. И яблок. Она сама пахла яблоками, и Анна Сергеевна втянула воздух, будто вспомнила что-то. — Поцелуй меня, — вдруг сказала Анна Сергеевна. — Если не боишься. Майя замерла. — Вы серьёзно? — Я никогда не шучу про такие вещи. — Но вы же... — Я знаю, что я говорила. Я знаю, что я должна тебя отталкивать. Я знаю, что это неправильно. Но я устала быть правильной. Я устала бояться. Я устала жить без тебя, хотя ты сидишь напротив. Майя смотрела на неё. На бледное лицо. На серые глаза, в которых плескалось что-то огромное, давно запрещённое. На губы — сухие, потрескавшиеся, но живые. — Я боюсь, — сказала Майя честно. — Чего? — Что если я вас поцелую — вы снова начнёте меня отталкивать. Что вы проснётесь завтра и скажете, что это была ошибка. Что я не выдержу этого ещё раз. — Не скажу, — ответила Анна Сергеевна. — Не оттолкну. Не проснусь. — Вы обещаете? — Я врач. Я не даю обещаний, которые не могу выполнить. Майя сделала шаг. Ещё шаг. Села на кровать рядом. Посмотрела в глаза. — Тогда закройте глаза, — сказала она. — Так будет легче. — Я не закрываю глаза перед операцией. И перед этим не буду. — Упрямая, — прошептала Майя. — Терпеливая, — ответила Анна Сергеевна. — Это разное. Майя наклонилась. Медленно. Осторожно, как на сложной операции. Поцеловала её — сначала в уголок губ, пробуя. Потом — в губы. Полно. Глубоко. Анна Сергеевна выдохнула ей в рот — тепло, солёно, отчаянно. Здоровой левой рукой обхватила Майю за шею, притянула ближе. Они целовались долго. Без темноты лифта. Без страха, что кто-то войдёт. Просто — две женщины в больничной палате, между которыми были гипс, внутренняя гомофобия, годы одиночества и час езды на метро. Майя отстранилась первой. — Ну как? — спросила она, тяжело дыша. — Неплохо, — сказала Анна Сергеевна. Голос сел. — Для интерна. — А для человека, который вас любит? — Для человека, который меня любит... отлично. Майя улыбнулась. Прижалась лбом к её лбу. — Я люблю вас, — сказала она. — Не бойтесь. — Я не боюсь, — ответила Анна Сергеевна. И добавила тихо: — Уже нет. Они сидели, обнявшись, на больничной кровати. За окном смеркалось. Где-то в коридоре кричали вызовами. Пахло хлоркой и яблоками. Впервые за долгое время Анна Сергеевна не чувствовала себя одинокой.