Правило двух касаний

После той ночи Майя стала жить в двух больницах. Пироговская — её официальное место работы. Там она приходила к восьми утра, мыла руки, ассистировала на операциях, заполняла карты, спорила с Олегом Борисовичем о тактике лечения и пила пересоленный кофе из автомата. Там она была интерном Гребенкиной — рыжей, нагловатой, талантливой. Там её уважали и побаивались. Седьмая больница — её тайный пункт назначения. Туда она ехала после смены, через весь город, с двумя пересадками. Входила через чёрный вход, чтобы не попадаться на глаза главному врачу. Поднималась на четвёртый этаж, в палату 412. Садилась на стул у кровати и просто была рядом. Анна Сергеевна уже не выгоняла её. Но и не радовалась. Она лежала в гипсе, злая, молчаливая, с лицом человека, который проиграл главную битву в жизни. Лечащий врач заходил каждый день и каждый день приносил плохие новости: отёк не спадает, подвижность не возвращается, возможно, потребуется повторная операция. Майя слушала это, сжимая кулаки, и ничего не могла сделать. — Ты зря тратишь время, — сказала Анна Сергеевна на пятый день её визитов. — У тебя своя жизнь. Учись. Работай. Встречай кого-нибудь. Нормального. — Я встречаю нормального, — ответила Майя, разогревая ей ужин в пластиковой тарелке. — Проблема в том, что нормальный меня выгоняет каждые полчаса. — Я не выгоняю. Я констатирую факты. — А я игнорирую. Ешьте. Вы не ели два дня. — Откуда ты знаешь? — Медсёстры жалуются. Говорят, вы швыряетесь едой. — Это была ложка. Я не швырялась, я... неудачно поставила. Майя усмехнулась. Села на стул. Посмотрела на гипс — на нём уже появились первые надписи. Кто-то из медсестёр нарисовал цветочек. Кто-то из санитаров написал «Поправляйтесь!». Майя не писала ничего. Она боялась, что ручка сломается об её напряжение. — Завтра у меня выходной, — сказала Майя. — Я останусь на весь день. — Не надо. — А я останусь. — Майя... — Я останусь, — повторила она. — И мы посмотрим какой-нибудь дурацкий сериал. Или поговорим. Или просто помолчим. Но я буду здесь. Смиритесь. Анна Сергеевна посмотрела на неё. Долго. Потом отвернулась к окну. — Ты очень настойчивая, — сказала она тихо. — Я у вас научилась. — Чему? — Не сдаваться. Даже когда всё плохо. Молчание. За окном моросил дождь. Где-то в коридоре кричала вызовами медсестра. — Ладно, — сказала Анна Сергеевна. — Оставайся. Но если начнёшь меня жалеть — я выпрыгну в окно. — Здесь четвёртый этаж. Вы только ноги сломаете. — У меня уже рука сломана. На вторую не хватит. Майя улыбнулась — первый раз за день. — Договорились. Никакой жалости. Только раздражение и взаимная неприязнь. — Вот это по-нашему, — сказала Анна Сергеевна и почти улыбнулась в ответ. Почти. --- На восьмой день визитов случилось то, чего Майя боялась. Она зашла в палату и увидела, что кровать пуста. Сердце ухнуло вниз. Она выбежала в коридор, налетела на тётю Галю. — Где она? — спросила Майя, не скрывая паники. — Анна Сергеевна. Где? — Тихо, тихо, — тётя Галя взяла её за руку. — В перевязочной. Ей гипс меняют. Идём, я провожу. В перевязочной пахло йодом и чем-то медицинским. Анна Сергеевна сидела на кушетке, закусив губу, пока медсестра разрезала гипс. Её правая рука — Майя впервые видела её без гипса — была тонкой, бледной, с красными следами от давления. Кожа шелушилась. Локоть опух. Майя остановилась на пороге. Анна Сергеевна подняла голову. Увидела её. И в её глазах мелькнуло что-то, чего Майя не видела раньше. Стыд. — Не смотри, — прошептала она. — Почему? — Потому что это отвратительно. — Это рука, — сказала Майя. — Которая спасла не одну жизнь. Она не может быть отвратительной. Медсестра наложила новый гипс — свежий, белый, стерильный. Анна Сергеевна смотрела на него, как на приговор. — Шесть недель, — сказала медсестра. — Потом снимем. Будем смотреть. — Спасибо, — сухо ответила Анна Сергеевна. Они вернулись в палату. Майя помогла ей лечь — придержала за плечи, поправила подушку. Анна Сергеевна не сопротивлялась. Впервые за восемь дней. — Ты не должна это делать, — сказала она устало. — Знаю. — Ты устанешь. Возненавидишь меня. — Не возненавижу. — Откуда ты знаешь? Майя села на край кровати. Взяла её здоровую руку — левую, которая пока ещё могла двигаться. — Потому что я вас люблю, — сказала она. — Я уже говорила. И это не зависит от гипса, от рук, от того, выгоняете вы меня или нет. Анна Сергеевна закрыла глаза. — Ты слишком молода, чтобы это знать, — прошептала она. — Возможно, — согласилась Майя. — Но я ничего не могу с этим сделать. Как и вы. Анна Сергеевна сжала её пальцы. Крепко. Почти больно. — Боюсь, — сказала она тихо. — Не за руку. За тебя. За нас. За то, что я разрушу всё, что у тебя есть. — У меня ничего нет, — сказала Майя. — Только работа и вы. И работа — это просто работа. А вы... вы не просто. Анна Сергеевна открыла глаза. Посмотрела на неё. В серых глазах стояли слёзы — но она сдерживалась. — Майечка, — вдруг сказала она. Тихо, почти неслышно. И тут же замерла, будто сказала что-то запретное. Майя замерла тоже. — Что вы сказали? — Ничего, — быстро ответила Анна Сергеевна, отворачиваясь. — Оговорилась. — Вы назвали меня Майечкой. — Не называла. — Я слышала. — Тебе показалось. Майя улыбнулась. Широко, по-детски, с ямочками на щеках. — Хорошо, — сказала она. — Показалось. Но если вы захотите повторить... я не против. — Молчи, — буркнула Анна Сергеевна, но её уши покраснели. Они сидели в тишине. Дождь за окном перестал. Сквозь тучи пробилось солнце. — Оставайся сегодня, — сказала Анна Сергеевна. — Не уходи. — Я не собиралась. — И не сиди на стуле. Ложись рядом. Кровать широкая. Майя посмотрела на неё. На гипс. На покрасневшие уши. На лицо, которое пыталось быть строгим, но получалось плохо. — Вы уверены? — Я заведующая нейрохирургией. Я всегда уверена. Майя осторожно легла рядом, на краешек, чтобы не задеть больную руку. Анна Сергеевна повернулась к ней — здоровым боком — и уткнулась лбом в плечо. — Не смотри на меня, — прошептала она. — Почему? — Потому что я сейчас некрасивая. И слабая. И... я не хочу, чтобы ты меня такой запомнила. — Я запомню вас живой, — сказала Майя. — И злой. И счастливой. Когда-нибудь. Обязательно. Анна Сергеевна не ответила. Только вздохнула и закрыла глаза. Майя лежала, чувствуя тепло её тела через тонкую больничную пижаму. Пахло хлоркой, йодом и чем-то родным. «Майечка», — повторила она про себя. И улыбнулась в потолок.