Правило двух касаний

На восьмой неделе стажировки Майя поняла, что Анна Сергеевна её избегает. Не так, как раньше — когда заведующая просто делала вид, что интернки не существует. Теперь это было другое. Хуже. Анна Сергеевна перестала заходить в ординаторскую, если там была Майя. Перестала вызывать её даже на простые операции — Майя ассистировала Кутузову или Кузнецову, но никогда самой Воскресенской. На планерках заведующая смотрела сквозь неё, будто Майя была стеклянной дверью, за которой ничего нет. — Ты обидела её? — спросила тётя Галя, заметив, как Майя в десятый раз за смену смотрит на закрытую дверь кабинета Анны Сергеевны. — Нет, — ответила Майя. — Я вообще ничего не сделала. Это было хуже всего. Она действительно ничего не сделала. После того разговора в моечной — где Анна Сергеевна сказала, что не может перестать думать о её запахе — заведующая просто... исчезла. Не эмоционально. Не драматично. Она просто вычеркнула Майю из своего поля зрения, как хирург вычеркивает опухоль, которую уже не спасти. Майя пыталась поговорить. Дважды. Первый раз — подошла после обхода, спросила: «Анна Сергеевна, можно вас на минуту?» Заведующая даже не остановилась. «Потом, Гребенкина. Я занята». Второй раз — зашла в кабинет без стука (глупость, конечно). Анна Сергеевна сидела за столом, читала что-то в ноутбуке. Подняла голову. Посмотрела. В глазах — ноль. Пустота. — Выходя, закрывай дверь, — сказала она и снова уткнулась в экран. Майя закрыла. Она шла по коридору и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Не боль. Не обида. Тяжесть. Как будто она проглотила камень. — Гребенкина, ты чего? — окликнул её Кузнецов, когда она прошла мимо ординаторской, не заметив дверь. — Голова болит, — соврала Майя. Она не умела врать. Кузнецов не поверил, но ничего не сказал. --- Девятая неделя. Пятница. Вечер. Майя сидела в ординаторской одна — Кузнецов ушёл на вызов, Кутузов был в отпуске. Она заполняла истории болезни, но пальцы двигались медленно, будто вязли в патоке. Она устала. Не физически — от смен по четырнадцать часов она привыкла. А по-другому. От пустоты. От того, что её будто не существует для человека, который три недели назад сжимал её запястье в лифте и целовал так, будто от этого зависела её жизнь. Майя откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Вошла Анна Сергеевна. Майя открыла глаза. Заведующая замерла на пороге — заметила её слишком поздно, чтобы уйти незаметно. — Извините, — сказала Анна Сергеевна. — Я думала, никого нет. Она развернулась, чтобы уйти. — Подождите, — сказала Майя. Анна Сергеевна остановилась. Не обернулась. — Что, Гребенкина? — Почему вы меня избегаете? — Не избегаю. — Врёте. — Я не обязана перед вами отчитываться. — Я не прошу отчитываться. Я прошу сказать, что я сделала не так. Анна Сергеевна медленно повернулась. Лицо — каменное. Только глаза чуть-чуть блестели — или Майе показалось. — Ты ничего не сделала, — сказала заведующая. — Это я сделала. — Что? — Ошибку. Майя ждала. Анна Сергеевна молчала. — Какую ошибку? — спросила Майя. — Ту, о которой мы не будем говорить. — Анна Сергеевна взялась за дверную ручку. — Забудь про лифт, Гребенкина. Забудь про всё. Это был сбой системы. Он не повторится. — Вы не можете просто... — Могу. — Голос стал ледяным. — Я — заведующая отделением. Я могу всё, что не противоречит закону. А закон говорит, что руководитель не имеет права вступать в личные отношения с подчинёнными. Всё, что было — было нарушением. Я его устранила. — Вы устранили меня? — Я устранила проблему. Анна Сергеевна вышла. Дверь закрылась с глухим стуком. Майя сидела, сжимая ручку так, что она хрустнула. «Проблема», — повторила она про себя. Она — проблема. --- В ту ночь Майя не спала. Лежала на диване в ординаторской, смотрела в потолок и чувствовала, как камень в груди становится тяжелее. Она вспоминала лифт. Темноту. Губы Анны Сергеевны — солёные, отчаянные. Её пальцы на своём запястье. А потом — сегодняшний взгляд. Пустой. Как у чужого человека. «Забудь про лифт». Майя закрыла глаза. Она попробует забыть.