Правило двух касаний

После того разговора в ординаторской Майя решила, что будет профессионалкой. Холодной. Собранной. Такой, как Анна Сергеевна. Она перестала задавать личные вопросы. Перестала задерживаться взглядом на родинке над левой бровью. Перестала приходить в ординаторскую, если знала, что заведующая там одна. Она мыла руки ровно две минуты, заполняла карты без единой помарки и на операциях смотрела только в операционное поле. Анна Сергеевна, казалось, не замечала перемен. Или замечала, но не подавала вида. Она по-прежнему командовала, проверяла, поправляла. Ни одного лишнего слова. Ни одного взгляда, который можно было бы истолковать иначе, чем «врач — интерн». Майя начала думать, что справилась. На пятой неделе её стажировки случился вечерний вызов — пациент с подозрением на субарахноидальное кровоизлияние. Майя бежала по коридору, на ходу натягивая халат, и влетела в лифт за секунду до того, как двери закрылись. Анна Сергеевна стояла внутри. Одни. В лифте. На семь этажей. — Добрый вечер, — сказала Майя максимально ровным голосом. — Добрый, — ответила заведующая и нажала кнопку пятого этажа — туда, где разворачивали реанимационную. Лифт поехал. Медленно. Слишком медленно. Майя смотрела на табло: 1,.2,..3.. Пульс отбивал барабанную дробь. Она засунула руки в карманы халата, чтобы Анна Сергеевна не увидела, как они дрожат. — Ты хорошо выглядишь, — вдруг сказала заведующая. Майя подняла голову. Анна Сергеевна смотрела прямо перед собой, на закрытые двери. Её лицо ничего не выражало. — Спасибо, — ответила Майя. Пауза. — Вы тоже. — Я не говорила это как комплимент. — А как? Анна Сергеевна медленно повернула голову. В серых глазах мелькнуло что-то — усталость? злость? — и тут же исчезло. — Как констатацию факта, — сказала она. — Ты перестала есть, перестала спать и перестала спорить со мной. Ты выглядишь как призрак. Но ты хорошо выглядишь, потому что призраки красивые. До того, как исчезнуть совсем. Майя не нашлась, что ответить. Лифт дёрнулся и остановился. Между десятым и девятым этажами. Свет моргнул и погас. — Чёрт, — выдохнула Анна Сергеевна — впервые Майя слышала в её голосе не холод, а раздражение. Она нажала кнопку вызова. Тишина. Нажала ещё раз. — Чёрт, чёрт, чёрт. Майя прислонилась к стене. В темноте она слышала дыхание Анны Сергеевны — частое, сбивчивое. Совсем не такое, как в операционной. — Вы боитесь лифтов? — спросила Майя. — Я не боюсь ничего, — слишком быстро ответила заведующая. — Врёте. — Я не... — Вы боитесь, — повторила Майя. — Ваш пульс. Я слышу. Я научилась у вас — всё замечать. Тишина повисла тяжёлая, как влажный халат. Потом Анна Сергеевна рассмеялась — коротко, горько, совсем не красиво. — Да, — сказала она. — Боюсь. Застрять. В темноте. Одна. С детства. Удовлетворена? Майя не ответила. Вместо этого она сделала шаг в темноте, нащупала руку Анны Сергеевны — холодную, тонкую, с идеально короткими ногтями — и сжала её. — Я здесь, — сказала Майя. — Вы не одна. Анна Сергеевна не отдёрнула руку. Не сказала «убери». Она стояла неподвижно, как статуя, и дышала. Медленно. Глубоко. Так, как учила своих пациентов перед наркозом. — Ты не должна, — прошептала она наконец. — Не должна что? — Быть здесь. Со мной. В темноте. Держать меня за руку. Ты не должна. — А я хочу, — сказала Майя. И отпустила её руку — только для того, чтобы сделать ещё шаг и оказаться вплотную. Теперь она чувствовала тепло тела Анны Сергеевны сквозь тонкую ткань халата. — Ты с ума сошла, — выдохнула заведующая. — Возможно. — Я твой руководитель. — Я знаю. — Ты погубишь свою карьеру. — Плевать. Анна Сергеевна резко выдохнула и вдруг сама схватила Майю за запястье. Пальцы впились так сильно, что наверняка останутся синяки. — Ты не понимаешь, — сказала она, и голос её дрогнул впервые за все пять недель. — Я не могу. Я не имею права. Если кто-то узнает... если главный узнает... меня уволят. Тебя отчислят. Ты даже врачом не станешь, Майя. Ты будешь никем. — Тогда не узнают, — ответила Майя так спокойно, будто предлагала новый подход к аневризме. В темноте лифта она поднесла свободную руку к лицу Анны Сергеевны. Провела пальцами по скуле — острой, как лезвие. Почувствовала, как заведующая замерла, перестала дышать. — Я поцелую вас сейчас, — сказала Майя. — Если вы скажете «нет» — я отойду. И мы сделаем вид, что этого никогда не было. Молчание. Долгое. Бесконечное. Майя услышала, как за стенкой лифта заскрежетал механизм — аварийная бригада, наверное, уже работала. Свет мигнул, но не зажёгся. — Анна Сергеевна, — прошептала Майя. — Скажите «нет». Вместо ответа Анна Сергеевна дёрнула её за запястье, притянула к себе и поцеловала сама. Это не было нежным. Это было отчаянным — как последний шанс. Она целовала Майю так, будто та была кислородом, а она задыхалась. Вкус — кофе, йод, что-то горькое. Руки вцепились в ворот халата, сжали, смяли. Майя ответила. Прижала её к стене лифта, зарылась пальцами в тёмные волосы, выбившиеся из строгого пучка. Услышала, как Анна Сергеевна выдохнула её имя — не «Гребенкина», а «Майя» — так, будто это было заклинание. Свет зажёгся. Лифт дёрнулся и поехал дальше. Они отпрянули друг от друга за секунду до того, как двери открылись на седьмом этаже. Анна Сергеевна поправила воротник, заправила волосы. Её губы были припухшими. Глаза — бешеные. — Операция, — сказала она ледяным голосом. — Пациент ждёт. Ты — первая ассистент. Не смей ошибаться. И шагнула в коридор, не оглядываясь. Майя вышла следом. Колени дрожали. Горели губы. На запястье остались красные следы от пальцев. Она шла в операционную и думала только об одном: «Что мы только что сделали?» И сразу за этим: «Почему я хочу повторить?»