Только не смей влюбляться

Сонхён узнал об этом в четверг, после школы. Обычный день, ничего не предвещало. Осеннее солнце уже клонилось к закату, окрашивая коридоры общежития в рыжеватый цвет. Он зашёл в комнату, бросил рюкзак на кровать, сел за стол — разобрать конспекты по литературе. В комнате пахло пылью и старыми книгами, за окном кричали вороны. Сосед по комнате, Ким Джунхён, уже ушёл на тренировку по тхэквондо, так что Сонхён остался один. Тишина. Порядок. Всё как он любил. А потом позвонила мать. — Сонхён-а, ты можешь сейчас поговорить с сестрой? Она приехала ко мне и плачет уже час. Я не знаю, что случилось. Может, ты ей позвонишь? Вы же всегда были близки. Он нахмурился. Чэвон не из тех, кто плачет. Она вообще из тех, кто скорее проломит обидчику голову, чем позволит себе всхлипнуть. Они с детства были разными: он — тихий и собранный, она — взрывная и громкая, настоящая копия матери в молодости. Но при этом их связывало то, что словами не объяснить. Он всегда чувствовал, когда ей плохо. И сейчас — кожей, позвоночником, холодком в затылке — понял: что-то серьёзное. Он набрал её номер. Длинные гудки. Потом короткое, сдавленное: — Да. — Что случилось? — спросил он без предисловий. Потому что Сонхён не умел говорить «как ты?», когда знал, что ответ будет «плохо». Молчание. В трубке слышно было, как она дышит — рвано, с присвистом, как будто только что отрыдала очередную волну. — Чэвон. — Ничего, — ответила она. И это «ничего» прозвучало так, что у него заломило в груди. — Ты когда-нибудь врала мне так, чтобы я поверил? Пауза. Потом она выдохнула, и слова посыпались, как галька с обрыва: — Этот козёл. Я встречалась с ним три месяца. Три, блядь, месяца. А он сегодня сказал, что «не ищет ничего серьёзного». Что я «слишком много от него хочу». Что у нас просто «было весело». Сонхён, он вёл себя так, будто мы… будто я была… просто очередной. Он даже не помнил, сколько мне лет. Сказал: «Тебе же семнадцать? Или восемнадцать?» — и засмеялся. Я ему душу раскрыла, а он… Она всхлипнула, и это был тот звук, который Сонхён ненавидел больше всего на свете. Потому что он ничего не мог с ним сделать. Не мог вытащить его из трубки, не мог выключить, как надоевшую песню. Не мог обнять сестру через сотню километров. — Кто он? — спросил Сонхён, и голос его звучал ровно. Даже слишком. Как лезвие ножа, которое ещё не коснулось кожи, но уже обещает боль. — Не надо. Правда, не надо. Я сама разберусь. — Кто он, Чэвон? Она назвала имя. И мир вокруг Сонхёна замер — ровно на секунду, на две, на три. Он услышал его, но не поверил. Переспросил: — Кто? — Ан Конхо. Ты его знаешь? Впрочем, вы же из одного города. Конечно знаешь. Сонхён знал. О, он знал Ан Конхо с тех пор, как себя помнил. --- Они никогда не учились в одной школе. Их дворы соседствовали, но этого было достаточно, чтобы их пути постоянно пересекались — на детских площадках, в парке, в продуктовом магазине, куда их посылали матери. Конхо был тем самым вечно громким, вечно вездесущим мальчишкой, который лез на горку без очереди, а потом катал с неё всех остальных. Который разбил коленку в пять лет и даже не заплакал — просто встал и побежал дальше. Который всегда что-то ломал, терял, забывал. Который смеялся так громко, что слышно было через три двора. Сонхён в детстве не любил громких. Он вообще не любил, когда его дёргали. А Конхо дёргал постоянно. То схватит за руку и потащит смотреть жука. То подбежит сзади и хлопнет по плечу, чуть не сбивая с ног. То начнёт рассказывать какую-то невероятную историю, размахивая руками, и обязательно заденет кого-нибудь локтем. И при этом — это бесило Сонхёна больше всего — Конхо был не злым. Он был просто… невнимательным. Неуклюжим. Слишком живым для мира, который требовал от детей тишины и порядка. Однажды, когда им было лет по десять, они столкнулись в школьной столовой на выездном мероприятии (какая-то общая экскурсия, Сонхён уже не помнил). Конхо нёс поднос с супом, споткнулся о чью-то сумку, и весь суп выплеснулся прямо на белую рубашку Сонхёна. Сонхён тогда просто замер. Посмотрел на оранжевые пятна. Потом на Конхо, который стоял с круглыми глазами и открытым ртом. — Я… — начал Конхо. — Блин, извини. Я не специально. Я просто… тут сумка валялась, я не заметил, и… — Ты всегда такой? — спросил Сонхён. Не зло, скорее устало. — Какой? — Беспорядочный. Конхо тогда не обиделся. Вместо этого он вдруг улыбнулся — широко, по-дурацки — и сказал: — Ага. Зато интересно со мной, правда? Сонхён не нашёлся, что ответить. Он просто развернулся и ушёл переодеваться. А Конхо потом полдня бегал за ним по музею и пытался угостить шоколадкой, которую купил в автомате. Сонхён шоколадку не взял. С тех пор прошло семь лет. Они оба выросли, и их отношения — если это можно было назвать отношениями — превратились в лёгкую, почти бытовую нелюбовь. Не ненависть. Нет, до ненависти дело не доходило. Скорее, устойчивое взаимное раздражение, которое возникало каждый раз, когда их пути пересекались. Конхо бесил Сонхёна своей безалаберностью, громкостью, тем, что он вечно всё забывал и не держал слово. Сонхён бесил Конхо своей холодностью, тем, что никогда не смеялся над его шутками, тем, что смотрел на него так, будто Конхо был какой-то досадной ошибкой природы. Они не враждовали открыто. Они просто… не ладили. Если видели друг друга в городе, могли переброситься парой колкостей или просто сделать вид, что не заметили. В компании общих знакомых сидели по разные стороны стола и старались не пересекаться взглядами. Конхо пару раз пытался сблизиться — по-своему, в своей обычной манере: подходил, толкал локтем, начинал болтать о какой-то ерунде. Сонхён отвечал односложно или не отвечал вовсе. В конце концов Конхо махнул рукой и решил, что Ом Сонхён — просто высокомерный мудак, с которым не о чем разговаривать. И вот теперь этот «высокомерный мудак» сидел в своей комнате в общежитии, сжимая телефон так, что побелели костяшки, и пытался переварить информацию. Ан Конхо встречался с его сестрой. Три месяца. А потом бросил её, потому что «не ищет ничего серьёзного». — Сука, — тихо сказал Сонхён в пустоту комнаты. Джунхёна не было, так что никто не услышал. Это было хорошо, потому что Сонхён не ругался матом почти никогда. Ему не нравилось, как нецензурные слова звучат в его рту — слишком грубо, слишком чуждо. Но сейчас другого слова не нашлось. Он встал, прошёлся по комнате. Раз — от окна до двери. Два — обратно. Три. В голове крутились обрывки мыслей: «Чэвон плачет», «три месяца», «не ищет ничего серьёзного», «Ан Конхо». Он остановился у окна. За стеклом темнело небо, и первые фонари зажигались вдоль улицы, разгоняя сумерки. Сонхён смотрел на них, но не видел. Он видел другое — лицо сестры, красное от слёз. Её голос, срывающийся на каждом втором слове. И ещё он видел лицо Конхо — вечно улыбчивое, чуть наглое, с этими вечно растрёпанными волосами и руками, которые вечно к кому-то тянутся. Сонхён вдруг понял, что он чувствует. Не гнев. Не желание ударить. Что-то более холодное и более опасное. Он чувствовал, что должен что-то сделать. --- В пятницу он не пошёл на первую пару. Вместо этого он сидел в кафе через дорогу от школы Конхо, пил чёрный кофе, которого не хотел, и смотрел на входные двери. План был идиотским. Сонхён это понимал. Но он не мог придумать ничего лучше, чем просто прийти и поговорить. Не драться. Не угрожать. Просто — посмотреть в глаза человеку, который сделал больно его сестре, и попытаться понять, как такой вообще существует на свете. Он ждал с восьми утра. В девять тридцать начали подтягиваться ученики. Сонхён внимательно вглядывался в каждое лицо, пропуская мимо знакомых и незнакомых. В десять он почти потерял надежду — может, Конхо сегодня вообще не учится? И тут он его увидел. Конхо выскочил из-за угла, как пробка из бутылки шампанского — стремительно, шумно, немного хаотично. На нём была белая рубашка, расстёгнутая поверх чёрной футболки, и джинсы, на коленях которых Сонхён разглядел потёртости даже с такого расстояния. Волосы торчали во все стороны, будто он только что встал и не притрагивался к расчёске. За спиной болтался рюкзак, из которого торчал скейт-борд. Конхо бежал. Реально бежал, перепрыгивая через лужи и чуть не сбивая прохожих. Он явно опаздывал — это было видно по его судорожным движениям, по тому, как он то и дело хватался за телефон, сверяясь со временем. Сонхён допил кофе одним глотком, обжёг горло и вышел из кафе. Он не знал, что скажет. Не знал, как начнёт разговор. Не знал, зачем вообще это делает. Он просто пересёк дорогу и оказался на пути у Конхо за секунду до того, как тот влетел в школьные ворота. Конхо затормозил так резко, что скейт-борд выпал из рюкзака и со звоном ударился об асфальт. — Твою мать, — выдохнул Конхо, нагибаясь, чтобы поднять его. Потом поднял голову и посмотрел на Сонхёна. На секунду в его глазах мелькнуло узнавание. Потом удивление. Потом — что-то вроде лёгкой досады. — Ом Сонхён? — спросил он, выпрямляясь. — Ты чего здесь? Твоя школа в другом конце города. — Знаю, — сказал Сонхён. Он старался говорить ровно, но голос всё равно звучал глухо, как из-под воды. Конхо склонил голову набок, разглядывая его. Вблизи он выглядел… таким же, каким Сонхён его помнил. Только выше. И плечи шире — спорт всё-таки не прошёл бесследно, даже после травмы. И под глазами залегли синие тени, которых раньше не было. — Ты выглядишь хреново, — сказал Конхо без злобы. Констатация факта. — Не спал, что ли? — Не твоё дело, — ответил Сонхён. — Ну и ладно, — пожал плечами Конхо. — Ты меня остановил просто так или есть дело? Я, если ты не заметил, опаздываю. Учительница истории меня уже ненавидит, а если я сегодня опоздаю, она меня съест. В прямом смысле. Она страшная, ты не представляешь. Он говорил быстро, перескакивая с темы на тему, как это обычно делал. Сонхён почувствовал, как у него начинает болеть голова. От этого голоса. От этой манеры. — Я по поводу сестры, — сказал он, перебивая Конхо на полуслове. Конхо замолчал. Его лицо не изменилось — ни тени вины, ни страха, ни удивления. Просто замерло, как экран телефона, который завис на полсекунды. — Какой сестры? — спросил он. — Чэвон. Ты встречался с ней три месяца, если ты забыл. — А, — сказал Конхо. И в этом «а» не было ничего. Ничего, кроме узнавания. Словно Сонхён напомнил ему о забытой домашке. Это «а» ударило больнее, чем если бы Конхо засмеялся. — Ты даже не помнишь, да? — спросил Сонхён. Голос его стал тише, но не мягче. — Ты встречался с девушкой три месяца, разбил ей сердце, а теперь смотришь на меня и думаешь: «А, эта». Конхо нахмурился. Впервые за всё время его лицо потеряло беззаботное выражение. — Я помню, — сказал он. — Я не идиот. Просто… ты сказал «сестра», а я не сразу связал. Фамилии разные. Я не знал, что вы родственники. — А что бы это изменило? — Ничего, — честно ответил Конхо. — Наверное. Они стояли друг напротив друга. Мимо проходили другие ученики, кто-то оборачивался, кто-то здоровался с Конхо. Конхо кивал в ответ механически, то и дело отводя взгляд от Сонхёна. — Слушай, — сказал Конхо после паузы. — Я понимаю, почему ты злой. Но я не собираюсь оправдываться. Мы расстались нормально. Никто никого не бил, не изменял, не обманывал. Просто не сошлись характерами. — «Не сошлись характерами»? — переспросил Сонхён. Он чувствовал, как внутри закипает что-то горячее, чуждое. Он не любил злиться. Он вообще не любил эмоции — они делали его уязвимым. Но сейчас эмоции брали верх. — Она плакала три дня. Три дня, Конхо. Она не выходила из комнаты. А ты говоришь «не сошлись характерами»? Конхо отвернулся. Сжал челюсть — Сонхён заметил, как напряглись желваки. — Я не хотел делать ей больно, — сказал он тихо. — Правда. Я просто… я не умею по-другому. Я не специально. Я не думал, что она так отреагирует. — А что ты думал? Что она скажет «ой, ну ладно, пока» и пойдёт дальше? Она влюбилась в тебя, придурок. По-настоящему. Конхо резко повернулся к нему. Глаза его блеснули — не от слёз, от злости. — А я что, должен был остаться с ней из жалости? Чтобы она потом страдала ещё больше? Я не просил её влюбляться. Я с самого начала говорил, что не ищу ничего серьёзного. — И она согласилась, потому что думала, что ты изменишься. Что ты не такой, как о тебе говорят. — А какой, по-твоему, я? — Конхо шагнул ближе. Они оказались лицом к лицу — Сонхён даже почувствовал запах его шампуня, какой-то цитрусовый, неожиданно приятный. — Какой, блядь, я, Ом Сонхён? Расскажи мне. Ты же меня всю жизнь знаешь. Ты же меня терпеть не можешь. Так скажи — какой я? Сонхён смотрел в его глаза — тёмные, горячие, с каким-то вызовом, под которым пряталась… боль? Или ему просто казалось? — Ты — тот, кто не думает, — сказал Сонхён. — Ты делаешь что хочешь, а потом удивляешься, почему кому-то больно. Ты не злой, Конхо. Ты просто безответственный эгоист, которому плевать на чувства других, пока ему самому весело. Конхо замер. На секунду Сонхёну показалось, что он сейчас ударит его. Но вместо этого Конхо вдруг усмехнулся — криво, почти грустно. — Безответственный эгоист, — повторил он. — Классно звучит. Можно на футболку напечатать. — Не иронизируй. — А что мне делать? Плакать? Извиняться? Ты пришёл сюда не за извинениями. Ты пришёл, чтобы сказать мне, какой я плохой. Ну, я услышал. Свободен? Он развернулся и пошёл к школьным дверям, но Сонхён схватил его за рукав. — Постой. Конхо остановился, но не обернулся. — Чего тебе ещё? Сонхён не знал. Правда, не знал. Он не планировал этого разговора. Он не готовился. Он просто хотел посмотреть в глаза человеку, который сделал больно его сестре, и понять — почему. Почему люди так поступают. Почему им всё равно. Но в глазах Конхо не было равнодушия. Там была усталость. И ещё что-то, чего Сонхён не мог прочитать. — Будь осторожен, — сказал наконец Сонхён. — Следующая девушка может оказаться не такой терпеливой, как Чэвон. И её брат может оказаться не таким спокойным, как я. Конхо медленно повернулся. Посмотрел на него — долго, внимательно. — Ты угрожаешь мне, Ом Сонхён? — спросил он тихо. — Предупреждаю. — Ну, предупреждение принято. — Конхо выдернул рукав из его пальцев. — А теперь извини, мне правда пора. Училка по истории, помнишь? Ждёт мою тушку. И он ушёл. Быстро, не оглядываясь, его скейт-борд болтался за спиной, как крыло подбитой птицы. Сонхён остался стоять у школьных ворот, чувствуя себя опустошённым. Разговор ничего не дал. Совсем ничего. Конхо не извинился, не попытался оправдаться, даже не сделал вид, что ему стыдно. Он просто сказал «не сошлись характерами» и ушёл. Но почему-то, когда Сонхён прокручивал в голове их разговор, он не чувствовал удовлетворения. Только странную пустоту, которая разрасталась в груди. Конхо влетел в класс за минуту до звонка, бросил рюкзак на парту и рухнул на стул, тяжело дыша. — Ты чего такой красный? — спросил его друг, Пак Хёнджу, сидевший рядом. — Опять бежал? — Ага, — выдохнул Конхо. — Там это… один знакомый пришёл. Поговорить. — Кто? — Ом Сонхён. Хёнджу удивлённо поднял брови. — Тот тихий? Из какой-то другой школы? Вы же вроде не общаетесь. — Не общаемся, — согласился Конхо, открывая тетрадь, в которой ничего не было написано. — Он пришёл мне предъявить за сестру. — За сестру? — Хёнджу наморщил лоб, потом его лицо просветлело. — А, ты про ту, с которой расстался? Чэвон, кажется? — Ага. — И что он сказал? Конхо замялся. Ему не хотелось пересказывать этот разговор. Слишком… липким он был. Слишком неприятным. Особенно та часть, где Сонхён назвал его безответственным эгоистом. — Ничего особенного, — соврал Конхо. — Сказал, чтобы я держался подальше от его сестры. Ну а я и так держусь. — Ну и правильно, — пожал плечами Хёнджу. — Чего он припёрся? Делать ему нечего? Конхо не ответил. Он смотрел в окно, за которым медленно поднималось осеннее солнце, и думал о глазах Сонхёна. О том, какие они были — светло-карие, почти янтарные на свету. Такими же они были в детстве, когда Сонхён смотрел на него из-под чёлки и говорил: «Ты всегда такой беспорядочный?» Конхо тогда улыбнулся. Сейчас ему совсем не улыбалось. Он знал, что был неправ с Чэвон. Знал, что поступил как мудак. Но он не умел делать иначе. Каждый раз, когда девушка начинала говорить о чувствах, о будущем, о том, как ей хорошо с ним, Конхо охватывала паника. Он не знал, что с этим делать. Он не знал, как сказать «я тоже» — потому что не был уверен, что это правда. И вместо того, чтобы разбираться в себе, он просто уходил. Быстро, как от пожара. Он не хотел никому делать больно. Честно. Но почему-то больно получалось всегда. «Ты делаешь что хочешь, а потом удивляешься, почему кому-то больно», — сказал Сонхён. И это было правдой. Правдой, которую Конхо не хотел слышать. — Эй, — позвал его Хёнджу. — Ты в порядке? Выглядишь так, будто тебя переехали. — Всё нормально, — ответил Конхо и улыбнулся — привычной, широкой, дурацкой улыбкой, за которой можно было спрятаться. — Просто не выспался. Дай ластик, я тут нарисовал фигню. Он взял ластик и принялся стирать свои каракули, стараясь не думать о янтарных глазах. Но они всё равно лезли в голову. Снова и снова. --- Следующие две недели Сонхён пытался забыть про Ан Конхо. Это было нетрудно — у него была учёба, тренировки (он ходил в зал три раза в неделю, потому что ненавидел чувствовать себя слабым), подготовка к экзаменам. Он почти не вспоминал о том разговоре у школьных ворот. Почти. Но иногда — в метро, когда он ехал в общежитие, или перед сном, когда уже выключал свет — перед глазами вставало лицо Конхо. Его растерянное, почти испуганное выражение, когда Сонхён назвал его безответственным эгоистом. А потом — усмешка. Кривая, защитная, за которой явно что-то пряталось. Сонхён не хотел думать об этом. Он злился на Конхо. Злился за Чэвон, которая всё ещё ходила с красными глазами, хотя уверяла, что «уже всё прошло». Злился за то, что этот человек вообще существует, такой легкомысленный и беспечный, и не несёт никакой ответственности за свои поступки. Но ещё больше он злился на себя. За то, что не смог выбросить этот разговор из головы. За то, что его план — просто прийти, посмотреть в глаза и уйти — провалился. Он ушёл не с чувством выполненного долга, а с ощущением, что проиграл. Хотя чему? Какой может быть победа в разговоре, который ничего не решил? В субботу, через две недели после того инцидента, ему позвонил Чон Уджин — друг, с которым они учились в начальной школе, а потом разъехались по разным учебным заведениям, но иногда созванивались. — Слушай, — сказал Уджин без предисловий. — У меня к тебе странный вопрос. Ты знаешь Ан Конхо? Сонхён замер. Телефон в руке вдруг показался скользким. — Знаю, — ответил он осторожно. — А что? — У нас тут проект по литературе. Нужно сделать иллюстрации к «Сказанию о Чхунхян». А он, говорят, круто рисует. Я хотел с ним связаться, но у нас нет общих знакомых. А вы вроде из одного города, может, ты… — Я не общаюсь с ним, — перебил Сонхён. — Жалко. Ну ладно, извини, что отвлёк. Уджин повесил трубку, а Сонхён остался сидеть с телефоном в руке и странным ощущением в груди. Проект по литературе. Иллюстрации. Конхо. Он не знал, зачем подумал об этом. Не знал, почему эта случайная фра за зацепилась в голове и не отпускала. «А что, если…» — мелькнула мысль. Он тут же задавил её. Потому что идея, которая только что родилась в его мозгу, была идиотской. Безумной. Мстительной. Недостойной его. Но она не уходила. --- В понедельник Сонхён прогулял вторую пару и поехал в школу Конхо. Он не был до конца уверен, зачем это делает. Внутри него боролись два голоса. Один говорил: «Ты же хотел отомстить? Вот твой шанс. Сблизься с ним. Узнай его слабые места. А потом сделай так, чтобы он почувствовал то же, что почувствовала Чэвон». Второй голос — более тихий, более разумный — возражал: «Это низко. Ты не такой. Ты не мститель, ты просто злишься. Остынь, и всё пройдёт». Сонхён не послушал второй голос. Он никогда его не слушал, когда дело касалось тех, кого он любил. Он снова встал у школьных ворот, но на этот раз не прятался в кафе. Он просто ждал, прислонившись к фонарному столбу, и листал ленту в телефоне, делая вид, что ему скучно. Конхо появился в четверть девятого — снова бегом, снова опаздывая. Сегодня он был в сером худи, которое выглядело так, будто в нём спали (возможно, так и было), и в ярко-красных кроссовках, которые бросались в глаза за километр. Увидев Сонхёна, Конхо споткнулся на ровном месте. Выругался. Подошёл ближе, настороженно косясь. — Опять ты? — сказал он. — Сегодня без предъяв? Или я опять что-то сделал? — Ты ничего не делал, — ответил Сонхён. — Я пришёл с другим предложением. Конхо скрестил руки на груди. В этом жесте было что-то защитное, почти детское. — Каким? — У меня есть проект по литературе. Нужны иллюстрации. Мне сказали, что ты хорошо рисуешь. Конхо моргнул. Потом моргнул снова. Потом рассмеялся — коротко, нервно. — Ты шутишь? — спросил он. — Ты, Ом Сонхён, который назвал меня безответственным эгоистом две недели назад, пришёл ко мне просить помощи с рисунками? — Я не прошу. Я предлагаю сотрудничество. — А в чём разница? — Просьбу можно отклонить. Сотрудничество предполагает взаимную выгоду. Конхо прищурился. В его глазах зажглось что-то похожее на интерес — или на вызов. — И какая мне выгода? — спросил он. — Что ты мне дашь взамен? Сонхён подготовился к этому вопросу. Он знал, что Конхо спросит. Знал, что нужно ответить. Но когда он открыл рот, слова вышли не те, что он планировал. — Я помогу тебе с чем-нибудь, — сказал он. — С чем захочешь. — С чем захочу? — переспросил Конхо. — А если я захочу, чтобы ты прыгнул с крыши? — Я не прыгну. В рамках разумного. Конхо хмыкнул. Потом вдруг улыбнулся — не своей обычной дурацкой улыбкой, а какой-то другой, более тонкой. Почти хитрой. — Ладно, — сказал он. — Я согласен. Сонхён не ожидал такого быстрого согласия. Он даже опешил на секунду. — Правда? — спросил он, и тут же пожалел о своём тоне — слишком удивлённом. — А что, не ожидал? — Конхо пожал плечами. — Я люблю рисовать. А ты… ты интересный. Я хочу понять, что у тебя в голове. Ты всегда такой — колючий снаружи и… я не знаю, какой внутри. Но мне любопытно. Сонхён почувствовал, как уши начинают гореть. Он ненавидел, когда его называли «интересным». Это звучало так, будто его разбирают на части, как подопытного кролика. — Не анализируй меня, — сказал он. — А я и не анализирую. Я просто наблюдаю. — Конхо посмотрел на часы на телефоне и охнул. — Блин, я опаздываю. Давай так: сегодня после школы встретимся. В библиотеке, которая на улице Чхонса. Знаешь такую? — Знаю. — В пять. Не опаздывай, а то я уйду. Я серьёзно. И Конхо умчался, даже не попрощавшись. Оставив Сонхёна стоять у ворот с телефоном в руке и чувством, что он только что подписался на что-то, о чём пожалеет. «Ты идиот, — сказал он себе. — Ты настоящий идиот». Но было уже поздно. В пять часов Сонхён сидел в библиотеке на улице Чхонса и ждал. Он пришёл ровно в назначенное время — потому что Сонхён всегда приходил вовремя. Конхо, разумеется, опоздал. На двадцать минут. Сонхён уже начал подумывать, что тот не придёт, когда дверь библиотеки с грохотом распахнулась и влетел Конхо — запыхавшийся, с мокрыми волосами и рюкзаком, из которого, снова торчал скейт-борд. — Извини, — выдохнул он, плюхаясь на стул напротив Сонхёна. — Забыл. То есть я помнил, но залип в телефоне, а потом понял, что опаздываю, побежал… В общем, я здесь. — Я заметил, — спокойно сказал Сонхён, не поднимая головы от книги. — Ты всегда такой? — спросил Конхо, разглядывая его. — Какой? — Невозмутимый. Как будто тебя никогда ничего не волнует. — Волнует, — коротко ответил Сонхён. — Я просто не показываю. Конхо хмыкнул, но спорить не стал. Вместо этого он вытащил из рюкзака блокнот и карандаши — целую кучу, разных мягкостей, вперемешку с фантиками, старыми чеками и какой-то засохшей жвачкой в обёртке. — Ты рисуешь в таком бардаке? — спросил Сонхён, глядя на это великолепие. — А ты в своём порядке не замечаешь половину мира, — парировал Конхо. — Так, давай свой проект. Что рисовать-то? Сонхён объяснил. Проект был по корейской классике — нужно было сделать иллюстрации к поэме «Сказание о Чхунхян». Сонхён уже написал аналитическую часть, а теперь нужны были рисунки: портреты героев, ключевые сцены, атмосферные зарисовки. — Я могу нарисовать, — сказал Конхо, листая текст, который Сонхён ему передал. — Но ты же понимаешь, что я не академический художник? У меня стиль… такой, живой. Неправильный. — Мне не нужен правильный, — ответил Сонхён. — Мне нужен твой. Конхо поднял на него глаза. На секунду в них мелькнуло что-то тёплое — или Сонхёну просто показалось. — Ладно, — сказал Конхо и взялся за карандаш. Следующие два часа они работали молча. Сонхён читал, делал пометки, иногда поднимал голову, чтобы посмотреть, как Конхо рисует. А тот рисовал с полной отдачей — кончик языка высунут, лоб нахмурен, карандаш летает по бумаге так быстро, что Сонхён не успевал следить за линиями. Иногда Конхо останавливался, смотрел на свой рисунок, хмурился, стирал и начинал заново. Иногда довольно кивал и откладывал лист в сторону. — Можно посмотреть? — спросил Сонхён, когда Конхо закончил первый набросок. — Да, но только не критикуй сильно. Я ещё не доделал. Сонхён взял лист и замер. Это был портрет Чхунхян — не тот, который обычно рисуют в учебниках, с идеальными чертами и кукольным лицом. У Конхо она получилась живой. У неё были чуть взъерошенные волосы, решительный взгляд и лёгкая улыбка, которая делала её похожей на реальную девушку, а не на картинку из старинной книги. — Это… — начал Сонхён и замолчал. — Что? — Конхо напрягся. — Плохо? — Хорошо, — честно сказал Сонхён. — Очень хорошо. Конхо выдохнул, и его плечи опустились. — А я боялся, что тебе не понравится, — признался он. — Ты такой… требовательный. — Я не требовательный. Я просто не люблю, когда делают кое-как. — А я не умею делать кое-как. Если я что-то делаю, то либо хорошо, либо никак. Сонхён посмотрел на него. В этой фразе было что-то, что не вязалось с образом легкомысленного бабника. «Либо хорошо, либо никак». Может быть, поэтому он так быстро бросал девушек? Потому что боялся, что не сможет сделать «хорошо»? — Почему ты бросил плавание? — спросил Сонхён вдруг. Конхо замер. Карандаш в его руке остановился. — Откуда ты знаешь про плавание? — Город маленький, — пожал плечами Сонхён. — Слухи ходят. Конхо помолчал. Потом отложил карандаш и откинулся на спинку стула. — Травма, — сказал он коротко. — Плечо не восстановилось. — И ты просто бросил? — А что мне оставалось? — голос Конхо стал тише, без привычной громкой нотки. — Плавать с одной рукой? Смотреть, как другие обгоняют? Я не умею быть вторым. Если я не лучший, то зачем вообще? Сонхён хотел сказать что-то едкое, вроде «вот поэтому ты и бросаешь девушек — боишься быть не лучшим». Но почему-то не сказал. Вместо этого он спросил: — Скучаешь? Конхо удивлённо посмотрел на него. — По плаванию? — переспросил он. — Иногда. По воде. По ощущению, когда ты плывёшь и ничего не слышишь, кроме своего дыхания. Это было… как будто мир исчезал. Оставался только я и вода. Он замолчал, глядя куда-то в сторону. Сонхён заметил, как его пальцы — те, что держали карандаш — слегка дрожат. — Извини, — сказал Сонхён, сам не зная, за что извиняется. — За что? — удивился Конхо. — За то, что спросил. Это не моё дело. Конхо пожал плечами. — Нормально. Я сам рассказал. — Он вдруг улыбнулся. — Знаешь, ты не такой уж и колючий, каким кажешься. — Я колючий, — возразил Сонхён. — Нет, — Конхо покачал головой. — Ты просто боишься, что если перестанешь быть колючим, кто-то причинит тебе боль. Но это не одно и то же. Сонхён не нашёлся, что ответить. Он просто смотрел на Конхо и чувствовал, как внутри что-то неуловимо меняется. Они договорились встретиться снова в среду. Сонхён вернулся в общежитие поздно, почти в девять. Джунхён уже был на месте, играл в какую-то стрелялку на ноутбуке, не оборачиваясь. — Ты где пропадал? — спросил он, не отрываясь от экрана. — В библиотеке, — ответил Сонхён, снимая куртку. — Сам? Или с кем? — С одним знакомым. Джунхён обернулся. В его глазах зажглось любопытство. — С каким? Я его знаю? — Не думаю. — Ну, давай, колись. Ты же никогда ни с кем не встречаешься. Ты вообще из дома выходишь только по принуждению. — Я выхожу, когда нужно, — сухо ответил Сонхён, садясь за стол. Джунхён фыркнул, но допытываться не стал. Он знал Сонхёна достаточно хорошо, чтобы понимать: если тот не хочет говорить, вытянуть из него ничего нельзя. Сонхён включил ноутбук, открыл файл с проектом, но работать не мог. Мысли разбегались, как муравьи из потревоженного муравейника. Он думал о Конхо. О том, как тот рисовал — сосредоточенно, забывая обо всём на свете. О том, как его пальцы дрожали, когда он говорил о плавании. О том, как он сказал: «Ты просто боишься, что если перестанешь быть колючим, кто-то причинит тебе боль». Сонхён ненавидел, когда его читали как открытую книгу. Но Конхо, кажется, делал это не специально. Он просто… видел. Брал и видел то, что другие не замечали. «Это ничего не значит, — сказал себе Сонхён. — Ты здесь ради Чэвон. Ради справедливости. Ты не должен испытывать к нему ничего, кроме злости». Но злость куда-то уходила. Тихо, незаметно, как вода сквозь пальцы. И на её место приходило что-то другое — любопытство, смешанное с раздражением. Ему хотелось понять, что происходит в голове у этого человека. Почему он такой — противоречивый, громкий, но при этом способный на тихие, неожиданные слова. Сонхён потёр переносицу и заставил себя открыть конспект. Завтра контрольная по математике. Нужно готовиться, а не думать о том, кто разбил сердце его сестре. Но мысли всё равно возвращались. Конхо в ту ночь тоже не спал. Он лежал на кровати в своей комнате, смотрел в потолок и прокручивал в голове вечерние события. Разговор в библиотеке. То, как Сонхён смотрел на его рисунок — серьёзно, внимательно, без обычной для себя колкости. То, как спросил про плавание. Никто не спрашивал про плавание. Ни друзья, ни девушки, ни даже мать, которая предпочитала делать вид, что травмы не было. Все просто принимали тот факт, что Конхо больше не пловец, и не лезли в душу. А Сонхён — Сонхён, который должен был его ненавидеть — спросил. И слушал. По-настоящему слушал, а не делал вид. — Странный ты, Ом Сонхён, — прошептал Конхо в темноту. Рядом, на тумбочке, зажужжал телефон. Конхо взял его, прищурился от яркого света. Сообщение от Хёнджу: «Ты где был вечером? Я тебя потерял после школы». «В библиотеке», — ответил Конхо. «Ты? В библиотеке? Ты, который не открывал учебник по математике с сентября?» «Бывает». «С тобой всё нормально? Ты какой-то странный в последнее время». Конхо хотел написать «всё нормально», но пальцы замерли над экраном. Он вдруг понял, что не хочет врать. Не сегодня. «Встретил одного человека», — написал он вместо этого. «Девушку?» «Нет. Парня». «И что за парень?» Конхо помедлил. Потом написал: «Тот, который меня ненавидит. Но, кажется, я ему тоже небезразличен. Просто по-другому». Хёнджу ответил смайликом с поднятой бровью и написал: «Ты влюбился, что ли?» Конхо хмыкнул и напечатал: «Не неси чушь. Просто он… не такой, как все. Хочу понять, что у него в голове». «Ну-ну, — ответил Хёнджу. — Удачи». Конхо выключил телефон и уткнулся лицом в подушку. Нет, он не влюблялся. Он вообще не умел влюбляться. Но почему-то при мысли о завтрашней встрече — среда, библиотека, снова эти янтарные глаза — по спине пробегал странный холодок. Неприятный? Или наоборот? Конхо не мог разобрать. Он перевернулся на другой бок и закрыл глаза. Завтра нужно принести новые наброски. И постараться не опоздать. Впервые в жизни он хотел прийти вовремя — не потому, что боялся учительницу истории, а потому, что не хотел видеть на лице Сонхёна это вечное «я так и знал, что ты снова опоздаешь». Странно. Раньше ему было плевать, что о нём думают. --- В среду они встретились снова. Конхо пришёл вовремя. Сонхён чуть приподнял бровь, но ничего не сказал. Они работали до вечера. Конхо рисовал, Сонхён правил текст. Иногда они перебрасывались фразами — о книге, об учителях, о погоде. Ничего личного. Сонхён держал дистанцию, и Конхо не лез. Но когда стемнело, и библиотека начала закрываться, Конхо вдруг спросил: — Слушай, а почему ты согласился работать со мной? Ты же меня недолюбливаешь. Я это чувствую. Зачем тебе это? Сонхён замер. Вопрос застал его врасплох. — Ты хорошо рисуешь, — сказал он после паузы. — Только поэтому? — А должны быть другие причины? Конхо посмотрел на него долгим взглядом — таким, от которого Сонхёну стало не по себе. В этом взгляде не было вызова или злости. Было что-то другое. Что-то, что Сонхён не мог понять. — Ладно, — сказал наконец Конхо. — Пусть так. Он собрал свои карандаши, сунул их в рюкзак, встал. — Завтра встретимся? — Завтра у меня тренировка, — ответил Сонхён. — В пятницу. — Окей, пятница. В пять? Здесь же? — Да. Конхо кивнул и направился к выходу. Но у двери остановился. — Сонхён, — сказал он, впервые называя его по имени без фамилии. — Что? — Ты знаешь, что ты первый человек, с которым мне не хочется притворяться? И вышел, не дожидаясь ответа. Сонхён остался сидеть за столом в пустой библиотеке, глядя на закрывшуюся дверь. «Первый человек, с которым не хочется притворяться». Он не знал, что это значит. И не хотел знать. Потому что если начнёт копаться в этой фразе, то придётся признать, что его идеальный план мести дал трещину. А Сонхён не привык признавать ошибки. Он закрыл ноутбук, застегнул куртку и вышел на холодный вечерний воздух. Звёзды на небе казались слишком яркими для осени. Или это просто городские огни притупили зрение? Сонхён потряс головой, отгоняя ненужные мысли. Пятница. В пятницу они увидятся снова. И он будет помнить, зачем всё это затеял. Он будет помнить. Обязательно.