Свет принадлежит всем

Железные штыри вошли в его запястья с сухим хрустом, намертво пригвоздив величайшего из эльфов к черному базальту Тангородрима. Здесь, на безумной высоте, где воздух был тонок и пропитан серным пеплом, не было ничего, кроме ветра и вечности. Саурон рассчитывал, что ледяное одиночество заставит Феанаро искать спасения в безумии, но он ошибся. Одиночества не случилось. Феанаро висел над бездной, и перед его глазами, что больше не могли моргать от высохшей соли непролитых слез стыда, стояли они. Это не были тени или магические мороки Саурона. Это была его собственная память, ставшая осязаемой в предсмертной агонии духа. Он видел маленькую девочку из Второго Дома. Она стояла прямо на пустом воздухе перед его лицом, ее кожа была синей от мороза Хэлкараксэ, а из-под ногтей сочилась сукровица — она пыталась удержаться за лед, когда он, ее король, уплывал на теплом корабле. Она не плакала. Она просто смотрела на него, и в ее зрачках отражалось зарево Лосгара. Феанаро хотел попросить прощения, но его губы превратились в черную корку, а язык присох к небу. Справа от нее возник юноша-тэлэри. В его груди торчал обломок эльфийской стрелы, а из горла вместе с хрипом выходили пузырьки кровавой пены. Он протягивал к Феанаро ладонь, испачканную в морской соли и крови братьев. Каждое лицо, каждое имя, которое Феанаро когда-то отбросил как досадную помеху на пути к Сильмариллам, теперь обрело вес. Ветер раскачивал его тело, кандалы впивались в кости, но духовная мука была несравнимо сильнее. Он видел своих сыновей там, внизу, во главе редеющего войска. Он видел, как на них ложится тень его собственной Клятвы, превращая их в будущих убийц и изгнанников. Он хотел крикнуть им: «Остановитесь! Это того не стоит!», но из его горла вырывался лишь сиплый стон, который тут же уносил вихрь. Лица детей множились. Они заполняли всё пространство вокруг пика, застилая собой и нолдорские костры у Митрим, и далекий блеск звезд. Феанаро понимал, что это его личный ад, его собственная очередь в Мандос, которая началась еще при жизни. Он не молился Валар. Он не звал на помощь братьев. Он висел, распятый на собственной гордыне, и заставлял себя не закрывать глаз. Это был его последний акт воли — не отвернуться.