Пока тени не разомкнулись

      Камера Морозной казни открывалась медленно. Так медленно, что Годжо успел подумать — это сон. Проклятая энергия, которой его запечатали, всё ещё липла к коже, как паутина после долгого сна. Он чувствовал, как бесконечность внутри него сворачивается и разворачивается, проверяя границы. Целочек. Функционирует.       Первое, что он увидел, когда сияние спало — Юджи Итадори, стоящий на коленях с окровавленными кулаками. Рядом — Нобара? Нет, не Нобара. Кто-то с повязкой на месте глаза, кого он не сразу узнал. А дальше — фигура в тени разрушенного здания.       Мегуми.       Годжо шагнул вперёд, улыбаясь своей привычной улыбкой, готовый сказать что-то лёгкое, вроде «ну что, соскучились?», когда его остановил взгляд тёмных глаз.       Это был не взгляд Мегуми.       Зрачки сузились в вертикальные щели. Уголки губ изогнулись в улыбке, которая не умела быть нежной. И голос — низкий, вибрирующий, чужой — произнёс:       — Наконец-то. Я уж думал, ты решил там остаться, Годжо Сатору.       Тени под ногами фигуры взорвались. Не плавно, как это делал Мегуми, а с треском рвущейся материи. Из черноты полезли твари — не те изящные создания, которых призывал мальчик, а искажённые, многоглазые, бесформенные. Они текли, как смола, и Годжо услышал, как внутри чужого горла рассмеялся Рёмен Сукуна.       — Нет, — сказал Сатору. Тихо. Без улыбки.       Это была не просьба. Это было отрицание реальности.

***

      Бой длился вечность. Так ему показалось. Годжо никогда не сражался с Мегуми — он учил его, спарринговал с ним, подкидывал на уровень выше и смотрел, как мальчик изворачивается, ищет решения, никогда не сдаётся. Но это было не обучение. Это была экзекуция.       Тело, которым управлял Сукуна, двигалось с жестокой грацией. Магия тени, смешанная с проклятой энергией древнего зла, рвала пространство. Годжо уклонялся, блокировал, отступал — и ненавидел себя за каждую секунду, когда его атака заставляла Мегуми вздрагивать.       Особенно когда он увидел лицо.       Не на секунду, в разрыве между ударами, лицо Мегуми стало его собственным — испуганным, болезненно-испуганным, с широко раскрытыми глазами. И губы прошептали беззвучно: «Убей меня».       Годжо пропустил удар.       Когти распороли плечо, и кровь брызнула на разбитый асфальт. Но боль была не от раны. Боль была от того, что единственный человек, ради которого он когда-либо позволял себе быть уязвимым, просит его о смерти.       — Нет, — повторил он громче. И Безграничность взорвалась вокруг него, отбрасывая тени.       Но Сукуна только ухмыльнулся его ртом.

***

      Развязка пришла не от Годжо.       Юджи — потерянный, разбитый, но не сломленный — сделал то, что должен был сделать с самого начала. Осколок пальца, который он хранил на чёрный день, вонзился в его собственную ладонь, и Сукуна, почувствовав часть себя в другом теле, на секунду замешкался.       Одной секунды Годжо хватило.       Он не убивал. Он выдирал. Безграничность вошла в тело Мегуми не как оружие, а как скальпель — разделяя, вытягивая, отсекая чужую волю от нервных окончаний. Тени кричали. Мегуми кричал. Годжо чувствовал каждую его судорогу через проклятую энергию, и это было хуже любого боя.       Когда всё кончилось, Мегуми упал на колени. Его лицо было белым, как бумага, а из носа текла кровь. Сукуна исчез — не побеждённый окончательно, но изгнанный из этого тела.       Годжо стоял над ним, тяжело дыша, и не мог заставить себя прикоснуться.       — Мегуми, — позвал он.       Ответа не было.