louder than bombs

***

      Намджун цель свою в этой жизни узнал ещё будучи совсем ребёнком. Тогда он даже не понял, что именно он увидел. Понимание пришло спустя многие годы. Но образ, который он сумел выцепить тогда, в темном переулке, вдалеке от толпы, гомона и толкотни, не выходил из его мыслей ни на секунду.       Это был, наверное, самое величественное торжество, что ему удавалось видеть на тот момент своей судьбы. Ему было всего тринадцать, когда он выбежал на улицы правого берега родного города. Праздник Новой луны. Не первый в его судьбе, но первый, который он может увидеть разумно. В свои тринадцать он вовсе не глуп. Отец вообще говорит, что у Джуна "котелок варит", а ещё отец пашет в шахте как ломовая лошадь, чтобы сын в школу мог ходить. Мать и отец им гордятся, ставят младшим в пример, мол, смотрите, ваш старший брат трудолюбив и упорен, не отставайте.       И не смотря на то, что белый хлеб в его семье на столе бывает только по праздникам вроде этого, юный Намджун счастлив смотреть с верхушек деревьев за шествием с младшими братьями. Люди вокруг счастливые, открытые, они улыбаются, желают друг другу счастья. Быть может, лет через десять, он пойдёт с этой толпой, держа за руку любимую девушку, которой не сможет не сделать предложения в этот день.       Он ловко соскальзывает с ветки, надеясь по переулкам догнать процессию. Бежит, старясь не опоздать, ведь когда процессия дойдёт до порта, то будут жечь грандиозный костер, а детям будут раздавать сладости. Ему нужно и себе набрать, и младшим. Они вообще в жизни конфет не пробовали, кажется. Бежит, но запинается о неровно выложенную плитку, больно падая на колени и ладони. И тихо шипит от боли что-то себе под нос, за что отец не преминул бы выпороть его хорошенько, если бы услышал. И замирает вдруг, глядя прямо перед собой.       Впереди стоят две фигуры. Два мальчишки. Один ростом примерно с Намджуна, да и комплекцией похож: худощавый, только в плечах пошире будет. Второй - он ниже и младше, жмётся доверчиво к, видимо, брату, настороженно оглядывается. Джун, сам не зная от чего, прячется в дверном проеме неподалёку. И вслушивается.       - Если отец узнает, он нас двоих выпорет до полусмерти, - тихонько лепечет младший, черноволосая макушка которого светился аж под лучами закатного солнца. Старший, с волосами тёмно-русыми, слегка волнистыми даже, по плечу хлопает, поддерживая:       - Не бойся, Тэ, никто не узнает. Они слишком заняты балом, - они заговорщически переглядываются. - Мы на костёр глянет, конфет наберём и домой.       - Зачем конфет? - не понимает младший. - У нас дома - вагон и маленькая тележка, а ты хочешь у простых ребят конфеты забирать, - и в глазах столько мудрости, будто ему не семь примерно, а сто семь.       - Значит без конфет, - легко сдаётся старший. - Одним глазом на костёр, а другой ногой уже дома!       - Ты не правильно сказал! Там по другому как-то надо...       И две детские фигурки скрылись в глубине улочки. А Намджун так и остался стоять. А перед сознанием лишь лицо парнишки постарше, чьё имя так и не прозвучало. Чёрные глаза, красные пухлые губы на фоне белоснежного лица. Русые волосы. Намджун тогда вовсе не понял, почему простоял столбом до темноты, не в силах выбросить из головы этот образ.       Намджун цель свою в этой жизни узнал ещё будучи совсем ребёнком. Тогда он даже не понял, что именно он увидел. Понимание пришло спустя многие годы. Но образ, который он сумел выцепить тогда, в темном переулке, вдалеке от толпы, гомона и толкотни, не выходил из его мыслей ни на секунду.       Вернулся домой он затемно. Ему было стыдно, что он не сумел набрать мелким конфет. Джун был готов просить прощения у них, когда, стоя на пороге квартиры, увидел у мамы в руках письмо. Он знал эту печать. Такую он видел у ребят с улицы дома. У тех ребят, чьи отцы оказались навсегда погребены под каменными стенами шахт.       

***

      - Хён, ты чего? - окликает его Чимин, на что капитан переводит взгляд с огня в камине на друга.       - А что-то не так?       - Я вошел пятнадцать минут назад, успел налить себе чай, - демонстрирует фарфоровую чашечку. - И даже успел его выпить, - переворачивает. Ни капли на ковёр не падает. - Ты даже не моргал почти.       - Я просто задумался... Мне кажется, я нашёл решение загадки портсигара. Вернее, почти нашёл, - улыбается Джун мягко, протягивая какую-то нетолстую книжку. - Ты сможешь перевести надписи на пергаменте, если я дам тебе словарь твоего диалекта?       Чимин задумался. В последний раз, когда он читал символы его родного языка, ему было одиннадцать. Со словарём и сам капитан бы справился без лишних проблем. Но... как же чертовски хочется теперь покопаться в этой потрёпанной книжке, вспомнить, как именно звучал его родной дом и город. Хотя бы немного вернуться туда, где папа читает маме у камина, а они с братом шуршат на полу. Кивок выходит как-то сам собой.       В дверь капитанской постучали. Вошёл Чонгук.       - Можно, капитан?       - Входи, - откликается Джун.       - У меня будет одна просьба, - неловко жмётся Чонгук, не решаясь пройти внутрь.       - Говори, - удивлённо переглядываются они.       Чон долго не может сделать шаг, но всё же подходит, разворачивая на столе какой-то пергамент.       - Это ты нарисовал? - присвистывая из-за плеча младшего, охнул Чимин. - Да у тебя ещё один талант есть, Чонгук! А есть ли вообще хоть что-то, чего ты не умеешь?       - Пока не находил такого, - мягко улыбнулся брюнет.       Они углубились в изучение рисунка. Набросок изображал явно какой-то рынок, заставленный шатрами, наполненный людьми, только вот часть их была абсолютно нага и прикована на цепи к столбам, около шатров.       - Ты был в Осие? - удивлённо тянет Намджун. Чимин это место тоже узнал.       Сами они никогда торговлей людьми не занимались. Осия вообще удивительное место - это самый большой рынок их континента, на котором можно найти всё, что угодно, хоть загадочный портсигар, хоть самые редкие специи, хоть раба на любой вкус.       - Мне это место приснилось... Вернее... Вы не поверите, наверное, - неуверенно тянет младший.       - Выкладывай.       

***

      Сокджин со своей судьбой новой смирился. Даже дату инаугурации назначил. Он принял то, что ему предстоит стать королем, править до конца своих дней. Вести войны, сводить бюджет, организовывать балы, на которых блистать улыбкой. Только, кажется, он этого не хочет совсем.       Кажется, вечно светящийся от радости и готовый говорить часами на пролёт Тэхён был бы более светлым королём. Его бы любил народ, как любил прошлую королеву. Лицо Сокджина омрачено в глазах людей своим сходством с отцом. Он сам видит в себе многое от отца. Он не умеет чувствовать людей - лишь обучен тому, как нужно реагировать согласно этике. Тэхён это понимает всей душой, он знал, какие слова поддержат, какие позволять выйти из тоски, а какие нужны, чтобы суметь выплеснуть накопившееся напряжение и пойти дальше.       Разговоры о бунтах, вспыхивающих тут и там, не утихают. Кто-то ведёт людей за собой, ведёт их против Сокджина, а его осведомители как будто вилами по воде водят - ни одной крохи информации о подстрекателе. Бунты давят, как старательный садовник, Сокджин корень за корнем очищает страну от раздирающих землю сорников.       И о Тэхёне тоже вестей нет. Со слов Сокджина придворные художники написали несколько довольно сносных по схожести портретов, с которыми отряды отобранных элитных войск прочёсывают страну. Кажется, надежды уже нет. Мать их лишилась разума совсем. Принц приказал её запереть в их с отцом бывшей опочивальне, по которой она ходит кругами, зовя мужа, Тэхёна и Сокджина. Присутствие в комнате Сокджина ситуацию не облегчает, она продолжает звать, не успокаиваясь.       Зачем это всё, если у Джина не осталось никого? Юнги сбежал и, очевидно, совершенно не желает быть найденным. Тэхёна за месяцы поисков не нашли. Даже намёка на него нет.       Он потерян. Может ли он выйти? Он отстраивает этот карточный домик, забывая, что состоял он не из стен. Из людей. Поставить одну карту на ребро можно, но куда сложнее, чем опереть пару друг о друга, чтобы создать "навес". Одному Джину балансировать на этом ребре трудно очень, потому что ветер вокруг бушует, так и норовя сделать завершающий рывок.       Сокджин скоро сам сойдёт с ума. Его готовили к этой роли всю жизнь, но он вовсе не ожидал, какой именно груз ляжет ему на плечи. Он был не готов. Нести ответственность за миллионы жизней людей, это страшно очень. Проводить аудиенции ещё страшнее, когда прямо глаза в глаза нужно отвечать на вопросы.       "Ваше высочество, моего сына и жену похитили на моих же глазах во время восстания..."       "Ваше высочество, бунтующие на севере перекрыли пути доставки меха и мёда..."       "Ваше высочество, комендантский час в городе не позволяет нашей лиге разгружать прибывшие ночьюв порт суда, что тормозит торговлю..."       Ничего нельзя оставить без внимания. Каждому нужно сообщить, объяснить, пообещать, обнадёжить. Он здесь не один, каждое слово записывается, каждое пожелание фиксируется на рассмотрение и будет передано тем, в чьей зоне ответственности лежит. Но именно от принца ждут тех самых слов и обещаний, гарантий, что дело не уйдёт в дальний ящик.       Отец подобные мероприятия презирал. К народу он не прислушивался никогда. Это его и сгубило. Сокджину так нельзя, у него на плечах - целое королевство, каждый житель которого, не получив поддержки однажды, пойдёт с факелами в чёрном плаще на этот замок снова.       Но одно из обращений в тот день, кажется, даёт ему первую тихую надежду.       В зал для аудиенций она вплывает грациозно и мягко, цокая каблучками по мармору цвета слоновой кости. Кажется, эта девушка ему даже знакома внешне. Она была в этом замке в тот самый вечер, когда Джин чуть не лишился всего.       - Ваше высочество, - склоняет она голову отточенным движением в реверансе. Такая грация впитывается с молоком матери девушками высших сословий. Или с молоком кормилиц. Она подняла взгляд.       Молода, не старше тридцати, и невероятно красива. Не много столь красивых женщин Сокджину довелось увидеть за жизнь. Лишь его мать могла бы сравниться с этой женщиной в красоте, хотя сравнивать их было бы кощунством. Красота его матери была яркой, вычурной, с по-настоящему королевским изяществом в каждой черте лица и выражении мимики. Женщина напротив была красива иначе. В ярко освещённой зале её глаза сияли двумя сапфирами. В них - глубина морских волн и отражающее в том же море небо сошлись в поединке, пытаясь выяснить, кто из них достойнее для описания цвета этих глаз. Мягкие черты лица, вздёрнутый носик и идеально уложенные в высокую причёску локоны, Сокджин уверен, распущенными они напоминали цвет полей пшеницы, колосящейся на полях в августе.       - У меня есть некоторая информация, принц Сокджин, - она оглянулась, но, не решившись при присутствующих посторонних ушах произнести это во весь слух, дождалась разрешающего кивка, позволяющего подойти ближе, чтобы шепнуть на грани слышимости: - Я знаю, откуда надо начинать поиск вашего брата.

***

      Чонгук одиночество переживает трудно. Особенно, когда все мысли теперь только о загадочном городе-рынке, в котором сейчас должен быть его Тэ. Особенно, когда пропала та связь, что сообщала Гуку каждую ночь: всё плохо, но он жив. Теперь, кажется, даже мольбы к Всевышнему ему не помогают.       Чон бродит серым призраком по стоящей в порту Грефолла "Тихой надежде". Намджун с Хосоком вновь растворились в городе, а Чимин, кажется, начал заводить себе новых знакомых. Один и тот же смуглый парень частенько ожидает штурмана неподалёку.       Команда счастливо спивается где-то в глубине кают, прячась от северного ветра и снега, громко распевая что-то особенно залихватское. Йо-хо-хо! Они же в конце концов пираты. Пускай и неправильные немного. Чонгук несколько возмущён тем, что среди голосов ясно выделяются два юных фальцета Троя и Пита. Надо будет спросить у Чимина, когда его впервые начали спаивать.       Чонгук уже собирался вернуться в свою каюту, когда его окликнул их корабельный кок.       - Да, Барнаби? - поворачивается к двери, ведущей в камбуз, Гук.       - Для своих просто Барни, - мягко улыбается пухленький мужчина. Фартук его всегда чем-то забрызган, а усы диковато торчат в стороны, будто бы желая подчеркнуть свою независимость. - Мне нужна помощь, ты не откажешь?       - С чем же я тебе могу помочь? - уже спустившись в камбуз и скинув верхнюю одежду, спрашивает Гук, повязывая запасной фартук.       - Ты, кажется, работал в пекарне?       - Где-то в прошлой жизни, кажется, действительно такое было, - улыбается Чон. Он рад быть полезным, рад вновь занять руки чем-нибудь, чтобы отвлечь голову от мрачных мыслей.       - Я хочу научиться печь, - заявляет кок. - Мы покупаем сухари, но они и рядом не стоят даже с просто лепёшкой из воды, соли и муки, а если ты мне расскажешь, как можно сделать лучше, то долгие плавания можно будет скрасить хорошим батоном.       Чонгук, кажется, совсем другой представлял себе жизнь пирата. Взятие торговых кораблей на абордаж, пьянство (тут Чонгук мог бы присоединиться к возлиянию, да компания не та), распутные девицы в портах, сабли и мушкеты. Вот что должно составлять жизнь пирата. А он сейчас мирно рассказывает о приготовлении закваски для хлеба, пока их корабль замер во льдах северного моря. Показывает, как замесить тесто, куда убрать отстаиваться и насколько. А потом он пойдёт мирно читать какую-нибудь украденную из кабинета Намджуна книжку у себя в каюте. Возможно, сделает ещё пару зарисовок снов. Пока детали свежи в голове. Пока она помнит те мелочи, что выведут к правде.       Намджун уже пообещал выдвинуться в Осию сразу, как тронется лёд. Им было бы неплохо хорошенько закупиться контрабандой, прежде чем они вернутся к берегам Этерии, в родной город Гука, куда ведёт их загадка портсигара. Чимин расшифровал записи за пару дней. На то, чтобы придать переводу хоть толику той мелодичности, что была в оригинале - пару недель. Чимин считает, что он переводчик хуёвый, но суть в передал.       Чонгуку кажется, что звучит послание примерно так: "пойди туда, хуй знает куда, принеси то, хуй знает что".

      "Их семеро будет, но выживут шесть:

      один - звездою сгорит.

      Каждый знает свой путь.

      Каждый хочет свернуть

      с пути, но их враг - сама жизнь.

      Огонь и вода сойдутся в борьбе,

      А их продолжение - тлен.

      Земля и ветра разорвут небеса;

      Их цель тут - Вам всем дать ответ.

      Свершится: проклятие будет снято,

      но намного важнее - цена.

      Скажи мне, отпустишь ли ты часть себя,

      ведь мир без неё - пустота?"