Как приручить анимага

Зал суда в Министерстве магии был не таким величественным, как палата Визенгамота, но и он оставался местом, где решались судьбы. Сириус Блэк сидел прямо, с идеально выпрямленной спиной. На нём были сдержанные мантии; аккуратная борода подстрижена, татуировки скрыты длинными рукавами. Ладони вспотели, но лицо оставалось спокойным — маска, которую он носил и в куда более опасных комнатах. Рядом с ним сидел Тед Тонкс, собранный и внимательный, с аккуратно разложенной стопкой пергаментов перед собой. С противоположной стороны длинного дубового стола — Альбус Дамбулдор, выглядевший как всегда, словно устоявшая века мудрость, спокойный, невозмутимый — будто речь шла о расписании уроков, а не о будущем ребёнка. Председательствующая ведьма один раз коснулась палочки об край бокала, и слушание началось. Тед поднялся. — Мадам Брайар, уважаемые члены совета, — начал он, — мой клиент, Сириус Орион Блэк III, присутствует здесь сегодня с просьбой об официальном предоставлении опеки над своим крестником, Гарри Джеймсом Поттером. Мистер Блэк является не только назначенным опекуном согласно магически закреплённому завещанию покойных Джеймса и Лили Поттер… — он поднял пергамент, и тот плавно переместился в центр зала, — …но также и человеком, которого сам несовершеннолетний указал как желаемого опекуна, что подтверждается письменным заявлением. По залу пробежал тихий шёпот. Тед выдержал паузу и продолжил. — Мистер Поттер выразил желание жить с мистером Блэком, а не со своими нынешними опекунами, семьёй Дурслей. Мы здесь, чтобы исполнить эту просьбу и восстановить первоначальные условия опекунства, прописанные в завещании Поттеров. Мадам Брайар кивнула. — И у вас имеется завещание? — Да. — Документ выдвинулся вперёд и сам собой развернулся в воздухе. Имена — Джеймс Флимонт Поттер и Лили Джейн Поттер (урождённая Эванс) — мягко засветились, а ниже, чуть менее уверенным почерком, под пунктом об опекунстве: «В случае нашей смерти опека переходит Сириусу Ориону Блэку III. В случае невозможности — Франку и Алисе Долгопупсам». Писец молча переписывал. Эммелин Брайар повернулась к Дамблдору. — Сэр директор, вы оспариваете содержание? — Нет, — спокойно ответил Дамблдор. — Я был свидетелем подписания. — Тогда почему, — спросил Тед, и голос его был безукоризненно нейтрален, — документ не был открыт или приведён в действие в тысяча девятьсот восемьдесят первом году? Дамблдор сложил пальцы домиком. — Потому что мистер Блэк был арестован за убийство Питера Петтигрю и двенадцати магглов и отправлен в Азкабан без суда. В свете этого — вместе с обстоятельствами поражения Волдеморта — было решено, что размещение Гарри у его единственных живых кровных родственников обеспечит наибольшую защиту. — То есть, — уточнил Тед, — у его тёти по материнской линии? — Да, — ответил Дамблдор. — Магия жертвы Лили обеспечивала защиту через кровь. Петунья Дурслей была последней живой связью. — А Долгопупсы? — спросил Тед. — Они указаны вторыми опекунами в завещании. — Они также находились под угрозой. Я считал, что размещение Гарри у них подвергнет его опасности. И мои предположения подтвердились, когда на них было совершено нападение четвёртого ноября. Их пытали до безумия — ещё до конца недели. Лицо Сириуса не дрогнуло, но пальцы едва заметно дёрнулись. Тед коротко коснулся пальцами папки — раз, резко. Он мог сказать это прямо сейчас — мог напомнить всем присутствующим, что именно Дамблдор, будучи Верховным магом, не проследил, чтобы ДМП соблюдало протокол и предоставило Сириусу судебное разбирательство, и что завещание Поттеров не было должным образом вскрыто. Что защита кровью досталась ценой синяков, голода и чулана под лестницей. Но он сдержался. Не сейчас. Только когда это станет необходимо. Тед едва заметно кивнул. — Всё это — понятные опасения. Однако прошло двенадцать лет. Сегодня мы рассматриваем настоящее. Взгляд Дамблдора не дрогнул. — Мистер Блэк перенёс… тяжёлую травму. Как от событий 1981 года, так и от пребывания в Азкабане. Я не ставлю под сомнение его намерений — однако его психическое состояние должно учитываться. Мы не можем рисковать и причинить Гарри новый вред. Нога Сириуса под столом начала нервно подрагивать. Каждый раз, когда Дамблдор произносил слово «защита», челюсть Сириуса сжималась сильнее. Двенадцать лет в Азкабане — и именно это, это театральное спокойствие — заставило его захотеть выть. Тед взял пергамент из папки. — Мой клиент уже несколько недель находится под наблюдением сертифицированного ментального целителя, как раз чтобы устранить эти сомнения. Здесь — заверенная справка о регулярном посещении, положительной динамике и его дальнейшем стремлении к восстановлению. Пергамент поднялся, судейская ведьма приняла его, просмотрела и передала дальше. Тед продолжил, так же ровно: — Мистер Поттер учится в Хогвартсе большую часть года. Фактическая опека начнётся только следующим летом. Это даёт достаточно времени для продолжения терапии, а также проведения магических и психологических оценок, если суд сочтёт нужным. В зале раздались тихие одобрительные реплики. Эммелин Брайар наклонилась вперёд. — Что мы знаем о нынешних условиях проживания ребёнка? Взгляд Теда стал острым. — Мистер Поттер подвергался пренебрежению со стороны Дурслей. Его морили голодом, подвергали словесному унижению, запирали в чулане под лестницей и держали в неведении о его магическом происхождении до тех пор, пока письмо из Хогвартса не было доставлено силой. По комнате прокатились сдавленные возгласы. Челюсть Сириуса вздрогнула. Он вспомнил, как Гарри говорил об этом — плечи опущены, голос тихий. «Ну… это было не так уж и плохо. Они, ну… они меня не били или что-то такое.» Будто это делало всё приемлемым. Будто сон в чулане и обращение хуже, чем с домовым эльфом, перестают быть насилием, если не было ударов. Ногти Сириуса впились в ладони. Никто не должен был умалять собственную боль, чтобы сделать её приемлемой. Брови Дамблдора сошлись. — У вас есть доказательства этого? — Формальных жалоб нет, — признал Тед. — Ни обращений в маггловские органы опеки. Но у нас есть письменная декларация самого мистера Поттера. Он описал эти случаи лично. — И почему это не стало известно раньше? — резко спросила мадам Брайар. Дамблдор выпрямился. — В том районе проживает сквиб, Арабелла Фигг. Она докладывает мне. Её инструктировали сообщать, если произойдёт что-то… необычное. Никаких подобных сообщений не поступало. — То есть, — сказал Сириус ровно, — она бы сказала, если бы Гарри умер или, возможно, сбежал. Все головы повернулись к нему. Он говорил тихо. Но его слова разрезали воздух. Он не отвёл взгляда. Тед откашлялся. — Что мой клиент имеет в виду, так это отсутствие контроля за повседневным благополучием — одет ли ребёнок, сыт ли он и безопасен ли эмоционально. Дамблдор не ответил. После паузы мадам Брайар спросила: — Если формальных доказательств нет, и суд потребует подтверждения — выступит ли мистер Поттер с показаниями? Сириус напрягся. Тед ответил без промедления: — Мой клиент предпочёл бы уберечь мистера Поттера от дальнейшего эмоционального напряжения. Он не желает, чтобы мальчик переживал свою травму публично. Председательствующая ведьма на мгновение задумалась. — Это похвально. Но без подтверждающих документов или свидетельских показаний нам потребуется заявление самого мистера Поттера. Лично. В зале повисла тишина — холодная, как каменные стены суда. — Хорошо, — сказал Тед. — Мы просим перенести слушание и согласны предоставить показания Гарри Джеймса Поттера на следующем заседании. Сириус не шевельнулся, даже когда зал постепенно начал пустеть. Он сидел неподвижно, пока Тед не коснулся его плеча. — Ты держал себя в руках лучше, чем я ожидал, — тихо сказал он. — Это прогресс. Сириус коротко, безрадостно усмехнулся. — Совсем так не ощущается. — Потому что тебе не всё равно, — ответил Тед, поднимаясь. — И именно это делает тебя опасным для них. Сириус поднялся медленно, не сводя взгляда с двери — той самой, через которую в следующий раз войдёт Гарри. — Остаётся надеяться, что они готовы услышать правду. — В следующий раз, — мягко сказал Тед, — мы заберём твоего мальчика домой. *** Пока Сириус был в суде, дом был тихим. Гермиона устроилась в читальном углу у высоких окон Площади Гриммо, с кружкой горячего чая на подоконнике и стопкой наполовину прочитанных книг у ног. В комнате витал лёгкий запах лимонного масла и старых страниц — запах уюта. Она потянулась за конспектами — и поморщилась. На бедре, чуть выше линии ноги, распустилась пара небольших, но насыщенно-фиолетовых синяков. Она осторожно коснулась их пальцами, нахмурилась. Форма синяков была узнаваемой — отпечатки пальцев Сириуса. Хотя он даже не сжимал её так сильно. Вчера он был осторожен — нежный, даже. От такого прикосновения не должно было остаться следов. Хмурость усилилась. Ещё ведь был тот синяк на голени — от того, как она зацепилась за шаткую половицу на прошлой неделе. Удар был едва заметным, но след до сих пор не исчез. А ещё — усталость. Долгий сон. Недавняя простуда, которая тянулась дольше обычного. И два других недуга до того. Шершавое горло, которое то проходило, то возвращалось. То, что ей пришлось снова прилечь после завтрака — просто потому что глаза не хотели открываться. Что-то было не так. Она призвала к себе блокнот и начала записывать, почерк быстрый, наклонный: Лёгкая появление синяков. Постоянная усталость. Сплю больше обычного. Частые болезни/затяжные простуды. Кончик пера завис над пергаментом, чернила собирались каплей. Она не была маггловским врачом — нет. Но даже с её ограниченными знаниями, даже с целительской подготовкой в магическом мире — она понимала, что это тревожные симптомы. Не просто неприятные. Опасные. И всё же… Она не знала ни одного магического состояния, которое вызывало бы всё это одновременно. Разве что… если бы она была целенаправленно проклята — но это казалось маловероятным. Она бы почувствовала выброс тёмной магии. Кровавое проклятие. Разве нет? Она попыталась наложить диагностическое заклинание на себя. Палочка дрогнула в её руке, чары сформировались, распустились, словно цветок… и тут же погасли. Магия не поддалась. Конечно. Диагностика должна исходить от другого. Иначе собственное магическое поле тела вмешивается. Она это знала. Каждый целитель это знал. Раздражение болезненно сжало грудь. Она скучала по интернету. По Google. По тому, чтобы иметь весь мир в кармане — мгновенно. Но сейчас был 1993 год. Приходилось действовать по старинке. Менее чем через час Гермиона уже была в маггловской библиотеке, которую смутно помнила по прежним поездкам — между закрывшимся кафе и прачечной. Она вытащила все медицинские книги, до которых смогла дотянуться, перелистывая указатели в поисках информации об анемии, нарушениях кровообращения, иммунных заболеваниях, гормональных сбоях. Чего угодно. Ей пришлось дважды ходить к стойке, чтобы взять весь принесённый ею стопкой материал, и, вернувшись в Гриммо, она буквально утопила читальный уголок в медицинской литературе. Она всё ещё читала толстенный учебник — что-то о факторах свертываемости и редких состояниях тромбоцитов — когда входная дверь щёлкнула. Шаги. Узнаваемый шорох пальто Сириуса. — Иона? — позвал он, голос уже легче, чем утром. — Я дома. Ты не поверишь, что Дамблдор попытался сегодня провернуть. Она захлопнула книгу прежде, чем он вошёл в комнату. Сириус замер на пороге, застигнутый на полпути — между тем, чтобы снять верхние мантии, и тем, чтобы войти. — Что ты читаешь? Гермиона задвинула книгу глубже под стопку и натянула быструю, уставшую улыбку. — Просто кое-что из публичной библиотеки. Из любопытства. Прищур Сириуса скользнул по корешкам книг, но он не стал настаивать. — Ладно, — сказал он, бросив пальто на перила. — Я принёс нам еду. И хочу отругать юридические лазейки под карри. Гермиона поднялась, пригладила свитер, ощущая, как по боку вновь прошла слабая боль. Она улыбнулась. — Звучит идеально. Но пальцы её всё ещё зудели — тянулись к заметкам, к растущему списку, спрятанному под подушкой читального уголка. Что-то было не так. И она собиралась выяснить — что именно. *** Письмо прибыло лёгким, вежливым постукиванием в стекло — его доставила ничем не примечательная буроватая сова, выглядевшая слегка раздражённой тем, что ей приходится разносить эмоциональные кризисы до девяти утра во вторник. Гермиона сонно пробормотала: «Спасибо», принимая письмо и разворачивая пергамент, одновременно откусывая ещё кусочек тоста. Сириус лениво облокотился о кухонную стойку, держа чашку чая и наблюдая за ней уже с тем вниманием, с каким собака следит за особенно интригующим запахом. Стоило её глазам пробежаться по первым строкам, как его брови поднялись. Дорогая Иона, Зачем ты это сделала? Ты прекрасно понимаешь, о чём я. Не притворяйся невинной. Она — кузина Сириуса. Она молода, Иона. Здорова, энергична, полна смеха и совершенно не готова к тому, чем я являюсь. Я — оборотень. Это не просто слово, которое вежливо игнорируют за семейным ужином. Это реальность, определяющая каждый мой день, каждое отношение — те немногие, что я себе позволил. Ты хоть представляешь, что будет с ней, когда она узнает? А ещё важнее — понимаешь ли ты, что будет со мной, если она не убежит? — О, прекрасно, — прокомментировал он, пея чай. — У Лунатика экзистенциальный кризис. Я уже начал скучать по его фирменному коктейлю из эмоционального подавления и католической вины. Гермиона ткнула его локтем в рёбра, даже не поднимая взгляда. Я не могу этого допустить. Не позволю превратить всё в жестокую шутку за её счёт. Она добрая. И умная. И слишком проницательная, чтобы мне было спокойно. Теперь она ещё и захаживает в учительскую так, будто это совершенно нормально — двадцатилетней стажёрке-Аврору обсуждать криминологию за чашкой чая среди преподавателей. Пожалуйста, не делай так снова. А если уж совсем необходимо — хотя бы предупреди заранее. Твой, в растущем отчаянии, Ремус. Сириус наклонился ближе, читая через плечо — ну а как иначе. Он успел добраться до середины письма, прежде чем ему пришлось прикусить губу, чтобы не улыбнуться слишком широко. — О да, его закручивает, — с притворным благоговением пробормотал он. — Это великолепно. Гермиона закатила глаза и сложила письмо. — Перестань получать от этого удовольствие. — Ни за что, — ухмылка Сириуса стала ещё шире. — Хочешь, я отвечу? Могу приложить схему того, как устроено его сознание. Беличье колесо, работающее на стыде. — Нет, — отрезала она, качая головой и уже потянувшись за чистым пергаментом. — Я сама. Уважаемый профессор Лунатик, Ты ведёшь себя нелепо. Я просто познакомила вас заново. Я не запирала вас в круге для привязки и не подливала Амортенцию в чай. Вы поговорили. Приятно, насколько мне известно. Мир не рухнул. Никто не был погнан факелами. Вдалеке не заиграла трагическая скрипка. Да, она молода. Яркая. Живая. И ты думаешь, что всё это автоматически исключает тебя. Но это не так. Не для неё. Ты не чудовище, Ремус. Никогда им не был, и ты единственный, кто продолжает в это верить. Что касается того, чего она не знает — тебе не нужно лгать. Но, возможно, не стоит и бежать к финалу истории, когда второй акт ещё даже не начался. Позволь ей узнать тебя, прежде чем решать за неё, что ей лучше бежать. Ты говоришь, она не знает, что ты оборотень. А я говорю: возможно, она узнает… и всё равно сядет рядом. И, возможно — просто возможно — тебе стоит допустить мысль, что всё может закончиться хорошо. Что так и будет. Даже если ты не видишь всей картины, поверь — в ней больше, чем ты думаешь. Так что дыши. И, ради Мерлина, перестань накручивать себя. Ты не проклят. Ты просто катастрофизируешь. Снова. Доверься процессу, Лунатик. Некоторым вещам суждено случиться. С кузенской заботой и слишком большим знанием будущего Иона. P.S. Если ты не дашь этому развиваться естественным образом, я начну подбрасывать зачарованную омелу в учительскую. И связи у меня есть. Ты знаешь, что есть. Письмо было адресовано и отправлено без лишних слов. *** Дом в среду вечером стоял тихий, если не считать далёкого гудения старых охранных чар и редкого поскрипывания половиц, словно они переворачивались во сне. Библиотека поглотила её почти на весь день — её пыльное молчание нарушали лишь бормотание Гермионы и отчаянный скрип пера по пергаменту. Она провела часы, отслеживая маловероятные направления — ритуалы обратного действия, теорию связывания душ и каждую возможную магическую аналогию тому созвездию симптомов, которые она уже не могла игнорировать. Лёгкие синяки. Усталость. То, как у неё болели ноги просто от того, что она слишком долго стояла. У неё был список. Настоящий список. И чем длиннее он становился, тем крепче страх сжимался под рёбрами. Была почти полночь, когда она поднялась по лестнице на третий этаж. В конце коридора ждала недавно обновлённая главная спальня — из приоткрытой двери сочился тёплый свет, в коридор просачивался лёгкий аромат только что околдованного постельного белья. К тому моменту, как она вышла на площадку, её ноги дрожали, а лёгкие сжимались в том неприятном, унизительном ощущении, которое говорит: ты нездорова, перестань притворяться. Но она не могла. Пока нет. Гермиона остановилась прямо у двери, уперев руку в стену, пока звон в ушах не отступил. Затем преобразила выражение лица во что-то отдалённо напоминающее норму и толкнула дверь. Свет был приглушён, мягкий янтарный оттенок окутывал комнату. А на кровати — ленивый, самодовольный и совершенно не испытывающий стыда — лежал Сириус Блэк. Голый. На боку. И улыбающийся так, будто не меньше часа планировал что-то совершенно неприлично приятное. — Ну-ну, — протянул он, опираясь головой на руку и позволяя простыне соскользнуть ровно настолько, чтобы дать понять намерения. — Смотри-ка, кто всё-таки решил ко мне присоединиться. Я уж начал думать, что ты вышла замуж за одного из гримуаров. Гермиона устало, но с теплотой улыбнулась и попыталась не пошатнуться, пересека́я комнату. — Я пыталась разобраться в Corpus Fragmentum и Третьем законе реконституции Фламеля. Которые, — она вздохнула, — сюрприз, не согласуются друг с другом. Или с базовой логикой. — М-м. Звучит ужасно, — пробормотал он, потянувшись, чтобы ухватить её за запястье, когда она подошла ближе. — К счастью для тебя, я куда интереснее проклятой философии. И я был очень терпелив. Она позволила ему подтянуть себя ближе, позволила начать снимать с плеч кардиган с привычной лёгкостью. — Ты всегда терпелив, когда можешь самодовольно этим наслаждаться. Сириус одобрительно хмыкнул и легко поцеловал её — один раз, затем ещё, медленнее, пока его пальцы скользили по краю её рубашки. Когда она не отстранилась, он углубил поцелуй — тёплый, ласковый. Её ладони нашли его плечо, рёбра — он был весь тёплый, сильный и бесконечно самодовольный. Он приподнял её рубашку, его губы следовали за открывающейся кожей. К её челюсти. К горлу. К ключице. Он опустился ниже, проводя губами по груди, по изгибу одной из грудей, оставляя дорожку вниз — туда, где её сердце билось слишком быстро. Его голос был низким и дразнящим, почти касаясь её кожи: — Ты всегда такая занятая. Позволь мне позаботиться о тебе сегодня. Но когда он поднял взгляд, чтобы встретиться с её глазами— Гермиона спала. Голова чуть запрокинута назад, губы приоткрыты, дыхание ровное и спокойное. Её рука всё ещё лежала на его плече, пальцы расслабленно свисали от усталости. Она даже толком не добралась до одеяла. Сириус моргнул. Потом выдохнул — тихо, с лёгкой усмешкой, в которой мелькнуло что-то более мягкое. Он осторожно уложил её на подушки, подтянул одеяло, укрывая её аккуратными движениями. Она не пошевелилась, разве что тихо вздохнула, повернувшись к нему, будто даже во сне искала его тепло. Он убрал локон с её щеки, улыбка медленно сменилась лёгкой тенью беспокойства. — Ты вымоталась, — прошептал он. — И не думай, что я не заметил, как ты поднималась по лестнице, будто с троллем сражалась. Она, разумеется, не ответила. Просто дышала — глубоко, ровно, ресницы слегка дрогнули. Сириус смотрел на неё ещё какое-то время. Затем коснулся губами её виска, осторожно обнял за талию и улёгся рядом. Завтра, подумал он. Завтра я спрошу. Но сегодня — пусть спит. Ей это нужно. И если быть честным? Ему тоже. *** Утро с самого начала было стремительным. Запах свежего кофе едва успел наполнить воздух, как Сириус уже натягивал рубашку и вполголоса ругался — на юристов, бюрократов и саму концепцию времени, которое, по его мнению, лично против него. Гермиона вошла на кухню босиком, с растрёпанными от сна кудрями, и обнаружила его уже почти собранным: он копался в стопке пергаментов у двери, пальто перекинуто через руку, а палочка стиснута зубами. Она моргнула, всё ещё не до конца проснувшись. — Ты уже уходишь? Он поднял взгляд, пробормотал что-то невнятное сквозь палочку, затем вынул её и изобразил виноватую улыбку. — Да. Встал пораньше, не хотел будить тебя. Тед прислал сову — оказывается, следующее заседание по опеке перенесли на субботу. Гермиона нахмурилась. — Субботу? Это через два дня. — Вот именно, — голос Сириуса был пропитан недоверием. — Поэтому он хочет встретиться сегодня утром, чтобы всё пройти — вопросы свидетелям, подготовка, всё то, от чего поверенные приходят в восторг, когда не пьют кофе из чистой злобы. Она вошла полностью, скрестив руки на объёмистом свитере. — Это… довольно внезапно. — Министерство хочет подстроиться под учебу и внеучебную программу Гарри, — сказал он, закатывая глаза. — И я, конечно, не должен жаловаться на это, но чуть больше времени не помешало бы. Я практически уверен, что в этом тоже каким-то образом виноват Дамблдор. Она кивнула с пониманием. В животе завязался тугой узел — остаточные отголоски от синяков, которые она не могла объяснить, от усталости, от сжатия в груди после вчерашнего подъёма по лестнице. Утром она обнаружила ещё одно тёмное пятно на предплечье и побоялась проверить, болит ли. — Сириус, — сказала она тихо, голос понизился, стал осторожным. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Он остановился, ладонь легла на дверной косяк, тело уже наполовину развёрнуто к выходу. Выражение лица смягчилось, но ступня всё же слегка постукивала по полу. — Может подождать? — мягко спросил он. — Мне правда нужно бежать — после Теда я сразу в Хогвартс. — К Ремусу? — уточнила она, нахмурившись. — Но он же… — И тут до неё дошло. Взгляд метнулся к календарю, прикреплённому к стене кухни. — Точно. Полнолуние. — Получил разрешение от Дамблдора и всё такое. Решил быть рядом с Ремусом. Ты же знаешь, как проходят полнолуния. Даже если в этот раз он якобы сохранит полный контроль над собой. Её губы приоткрылись, но тут же сомкнулись. Пальцы крепче сжали листок в кармане. Она могла ему сказать. Должна была сказать. Но он уже наполовину ушёл, и она не хотела, чтобы он думал о ней, когда должен сосредоточиться на Гарри. На Ремусе. Она вдохнула и натянула на лицо ту самую маленькую, выверенную улыбку. — Да, — сказала она. — Может подождать. Сириус задержался ровно настолько, чтобы вернуться к ней, поцеловать в лоб, положив тёплые руки ей на талию. — Ты уверена? — Иди, — тихо произнесла она. — Ремусу ты нужен. Он задержался всего на секунду, вглядываясь в её лицо глазами человека, пережившего слишком много боли и слишком хорошо умеющего распознавать, когда кто-то другой что-то скрывает. Но что бы он ни заметил — он не стал давить. — Ладно, — тихо сказал он. — Значит, завтра. И ушёл, оставив после себя мягкий вздох Плетеного Пути. Гермиона ещё какое-то время стояла в тишине, сердце билось слишком быстро. Она достала из кармана смятый лист пергамента и разгладила его на кухонной столешнице. Это был всего лишь список. Просто список. Хотя теперь — длиннее, чем несколько дней назад. Лёгкие синяки Постоянная усталость Сплю больше обычного Частые болезни / затяжные простуды Одышка Головокружение Медленное заживление Головные боли И — диагноз, выведенный рядом её рукой, переписанный из маггловского медицинского текста и дважды подчеркнутый острым карандашом: Лейкемия? Она смотрела на него, пока буквы не начали расплываться, затем отвернулась. Прижала ладонь к списку и прошептала: — Завтра. Как обещание. Или как молитву.