Как приручить анимага

Сириус стоял обнажённый по пояс перед запотевшим зеркалом в недавно обустроенной ванной их комнаты. На бёдрах — небрежно накинутое полотенце, в руке — бритва, но бриться он не спешил. Пар клубился вокруг плеч, словно дым, размывая контуры отражения. Он прищурился, чуть наклонил голову, провёл пальцами по подбородку с задумчивым видом. С августа он брился каждый день — с того самого странного, лихорадочного дня, когда Гермиона приняла его, и её мягкие руки с хирургической точностью избавили его от двенадцати лет грязи и горя. Но теперь… Теперь он подумывал, не отрастить ли снова бороду. Не ту дикую, взъерошенную бороду Азкабана — нет, ничего дикого. Что-то аккуратное. Выверенное. Такое, что говорило бы: Сириус Блэк вернулся — с более чёткой линией подбородка и, возможно, с каплей дерзости. Он провёл рукой по влажным волосам и взглянул на открытую дверь в спальню, откуда доносился знакомый звук — Гермиона что-то переставляла, бормотала себе под нос… кажется, снова спорила со своим чемоданом. — Как думаешь, стоит отрастить? — небрежно крикнул он. Пауза. Потом — настороженно любопытный голос: — Волосы? Тебе мало длины до плеч? — Нет, Котёнок. Бороду. — Он провёл костяшками пальцев по подбородку. — Немного щетины. Может, эспаньолку. Что-нибудь авантюрное. На этот раз пауза затянулась. Потом — осторожные шаги, и в дверях появилась Гермиона. Щёки уже розовые. На ней был один из его свитеров, поверх пижамной рубашки, а кудри ещё взъерошены после сна. — У тебя... — она прочистила горло. — У тебя была. В моём времени. Не полная борода, но ухоженная. Аккуратная. Небольшие усы. Эспаньолка. И… вдоль линии челюсти. Сириус приподнял брови, полностью повернувшись к ней, сложив руки на груди. Улыбка расползлась по лицу, как пламя по сухой траве. — Да ну? Гермиона вздохнула и уставилась в потолок, будто пожалела, что заговорила. — Тебе шло. Сириус пересёк комнату в три неторопливых шага — кошачьих, уверенных — и оказался позади неё. Ладони мягко легли на её бёдра, дыхание коснулось уха. — Хм, — промурлыкал он, — тебе бы этого хотелось, да, Котёнок? Уши Гермионы моментально вспыхнули. — Не начинай. — Так это, значит, щетина тебя пленила? — он понизил голос. — Чуть ухоженной небрежности — и всё, Блэк стал мечтой школьницы? — Среди прочего, — бросила она, но дыхание предательски сбилось. — Ах вот как? — он почти касался её губ. — Расскажи поподробнее. — Нет, — отрезала она, ловко выскользнув из его рук и спрятавшись лицом в подушку. — Ты невыносим. — Спасибо за комплимент, — с усмешкой ответил Сириус, вновь взглянув на отражение. Бритва блеснула в руке, но он остановился, прищурившись. На губах заиграла знакомая, дерзкая улыбка. Да. Пожалуй, пора. *** Сириус вышел из ванной, по-прежнему в одном полотенце, опасно низко сидящем на бёдрах. Волосы — влажные, зачесанные назад, на лице — довольная, чертовски самоуверенная ухмылка. Он выглядел как воплощение греха и уверенности: босой, свежевыбритый и абсолютно довольный собой. Гермиона подняла взгляд — и забыла, как дышать. Татуировки, покрывавшие его тело, казались древними письменами — руны, знаки, охранные символы, некоторые она узнавала, другие не решалась даже толковать. Они тянулись по плечам, обвивали бицепсы, спиралью шли по рёбрам, словно тайны, а одна — тёмная, чёткая линия — уходила вниз, под край полотенца, прямо туда, где... Пришлось приложить усилие, чтобы не смотреть. Она сглотнула. Зелья из Св.Мунго сделали своё дело: Сириус снова выглядел сильным. Широкие плечи, крепкие руки, тело, где каждая линия казалась выточенной магией. Он снова был живым. Настоящим. А рядом с ним Гермиона чувствовала себя катастрофой — растрёпанные волосы, тёмные круги под глазами, синяк на ноге от глупой доски и смутное ощущение, что она не мыла голову с прошлой среды. Но Сириус смотрел на неё, будто ничего этого не видел. Будто видел только её. Тёплую, редкую, немного опасную. И при этом — как на подарок, который хочется разворачивать медленно. — Прекрати, — пробормотала она, чувствуя жар на щеках. — Что прекратить? — невинно спросил он, приближаясь. — Этот взгляд. — У меня их много, — ухмыльнулся Сириус. — Какой именно тебе мешает? — Тот, — сказала она, — где ты делаешь вид, будто я — реинкарнация Афродиты, а сам ходишь тут, как какой-то татуированный бог озорства. Он остановился перед ней, присел на край кровати, глаза потеплели, голос стал низким и уверенным: — Я не притворяюсь. Гермиона опустила взгляд, запутав пальцы в рукаве. Сириус осторожно взял её за запястье и положил ладонь себе на грудь — прямо на одну из рун, изогнутую, острую, чуть светящуюся под кожей. — Это не просто украшение, — тихо сказал он. — Защитные печати. В основном. Некоторые — наследственные заклятия. А одна… из драки в Праге, лучше не спрашивай. Её пальцы скользнули по узору, дальше — вниз, вдоль рёбер, туда, где чернила исчезали под полотенцем. — А эта? — прошептала она. — Её не было на прошлой неделе. Сириус усмехнулся. — Новая. — Что она значит? Он выпрямился, не спеша, и полотенце опасно дрогнуло. — А ты скажи, мисс Древние Руны. Гермиона покачала головой, не сводя глаз с линии. — Смешанная. Основа — скандинавская, но узор на якоре похож на шумерский. И что-то кельтское по краю… Кажется, она направляет энергию к центру. Сириус наклонился ближе, опираясь ладонями по обе стороны от неё. — Вот как? — Почти уверена, — ответила она чуть хрипло. Его улыбка стала шире. — Проверим? — Возможно, — прошептала она, глядя ему в глаза. — Из чисто академического интереса? — его губы скользнули по её щеке. — Исключительно ради науки, — прошептала Гермиона. — Что ж, — пробормотал он, — я всегда обожал умными ведьм. Его ладонь легла ей на плечо, тёплая, бережная, направляющая. Она позволила, ощущая, как сердце грохочет в груди, а тело словно тонет в мягкой постели. Полотенце упало. Гермиона открыла глаза — и застыла. Да, это было не в первый раз. Они уже знали прикосновения друг друга, делили одни простыню, и смех от неловкости давно остался в прошлом. Но сейчас всё было иначе — при дневном свете, среди запаха новой древесины и свежей магии. Его тело — живое, полное сил, украшенное древними рунами — словно само излучало жизнь. Он был полностью свободен. И в нём больше не осталось ни тени Азкабана. А она… Она чувствовала себя выгоревшей, словно огарок свечи, догорающий на ветру. Она попыталась не думать об этом. Просто закрыла глаза, когда его пальцы скользнули под край её свитера, поднимая ткань с той же тихой уверенностью, с какой он когда-то убирал с её лица непослушный локон. Словно вместе с каждым слоем одежды он снимал с неё усталость последних недель. Когда его рука остановилась у старого шрама — тусклого, но всё ещё упрямо видимого, — Гермиона открыла глаза. — Я, наверное, выгляжу ужасно, — прошептала она. Сириус наклонился ближе, его дыхание коснулось её губ. — Ты выглядишь как огонь, который выжил, — ответил он тихо. Она едва не заплакала. Он провёл ладонью по её рёбрам, а губы — по следу исчезающего синяка, с такой нежностью, что у неё перехватило дыхание. — Думаешь, я не вижу круги под глазами? — прошептал он. — Или то, как ты вздрагиваешь, когда слишком резко поднимаешься? Я вижу, Гермиона. Всё. И всё равно… ты красива. Она хотела возразить, но он поцеловал её раньше, чем она успела. Не спеша. Без жадности. Просто по-настоящему. Он целовал так, будто хотел напомнить ей, что значит быть желанной не вопреки шрамам, а потому что он знал каждый из них. Его руки двигались медленно, осторожно, словно читали древние письмена на её коже. А когда он поцеловал её снова, она растаяла, полностью, забыв обо всём, кроме дыхания и тепла. Руны на его груди мягко засветились там, где коснулись её пальцы — будто магия узнала магию. Может быть, так и было. Может, чтобы принадлежать ему, не нужно быть целой. — Будь со мной, Гермиона, — прошептал он хрипло, его голос звучал, как заклинание. Она едва смогла кивнуть, дыхание сбивалось. — Закрой глаза, Котёнок, — тихо добавил он, касаясь губами её щеки. — Просто чувствуй. Гермиона подчинилась. Мир вокруг растворился — остались только его прикосновения. Тёплые, уверенные, бережные. Он словно заново писал её историю, касаясь старых шрамов с такой нежностью, будто превращал боль в магию. И когда она почувствовала, как из глубины поднимается нечто новое — смесь света, доверия и любви — она поняла: она не просто желанна. Она любима. И сводило с ума то, как он не спешил. Будто в мире не осталось ничего важнее, чем медленно разобрать её на части — взглядом, дыханием, прикосновением. Он шептал ей что-то едва слышно, слова, от которых по коже пробегали искры — нежные, тёплые, чуть насмешливые, полные голода и почтения. Эти фразы звучали так, будто принадлежали не реальности, а снам, где всё слишком настоящее, чтобы произнести вслух. — Ты всегда… как первое чудо, — прошептал он, губами касаясь её кожи. — Ты знаешь, что это делает с мужчиной, Котёнок? Она ответила тихим стоном, пальцы запутались в его влажных прядях. Его ладони удерживали её, надёжные и сильные, не позволяя утонуть в собственных ощущениях. Всё вокруг исчезло — остались только дыхание, тепло, биение их сердец. В каждой линии движения читалась память, в каждом прикосновении — знание, будто он изучал её вновь и вновь, пока не запомнил до последнего вздоха. Он двигался с такой уверенностью, будто понимал, где кончается боль и начинается свет. Каждое лёгкое касание вызывало дрожь, каждое более уверенное — рвало воздух из её груди. А когда она тянулась к нему, он переплетал их пальцы, словно якорил её в этом мгновении, не давая исчезнуть. — Сириус… — прошептала она, сбивчиво, едва находя дыхание. — М-м? — отозвался он лениво, с лёгкой усмешкой, от которой по позвоночнику пробежал холодок. — Это нечестно. — И слава Богу, — улыбнулся он, поднимаясь выше, прижимаясь к ней. — В жизни не всегда всё честно. Но я могу быть щедрым. Он нашёл её губы, зацепил нижнюю зубами, дразня, прежде чем углубить поцелуй. Движения становились увереннее, теплее; когда их тела соприкоснулись, Гермиона задыхалась от близости — между ними не осталось ни капли пространства, только чувство и доверие. Он двигался осторожно, будто вычерчивал музыку, в которой каждая нота — её дыхание. Темп — медленный, выверенный, почти мучительный, но в этом была вся нежность, вся уверенность мира. Он целовал её, как будто это имело смысл, больше, чем всё остальное. Его руки скользили по её коже — по бёдрам, по спине, по лицу — не отпуская, не отдаляясь ни на миг. Когда она прошептала его имя, вцепившись в плечи, он прижался лбом к её лбу, выдохнул с хрипом: — Я рядом. Отпусти, Котёнок. Я держу тебя. И она отпустила. Потом они долго не двигались. Лежали, переплетясь, дыша в унисон. Его ладонь медленно водила по её спине, описывая круги. Магия тихо пульсировала под кожей, руна на его груди светилась мягким, почти домашним сиянием. Молчание длилось долго. Наконец Сириус шумно выдохнул и сказал с ленивым удовлетворением: — Всё-таки ремонт этой комнаты — лучшее решение, что я когда-либо принимал. Гермиона усмехнулась, не поднимая головы. — Ты имеешь в виду, позволить Клэр превратить твои детские травмы в «уютный интерьер»? — Именно, — хмыкнул он. — Десять из десяти. Эмоциональное очищение, рекомендую. — Ты неисправим. — Я очарователен, — поправил он, уткнувшись носом в её плечо. — И почти приучен к дому. — Почти, — усмехнулась она, коснувшись губами линии его подбородка. — Не испытывай судьбу. Он прищурился, с усмешкой: — Поздно. Уже думаю записать уход за бородой в общий семейный бюджет. — Обсудим, — хмыкнула она, а он рассмеялся. *** Около обеда Гермиона подняла взгляд от тарелки с супом и спросила: — Хочешь пойти сегодня вечером в кино? Сириус моргнул на неё так, будто она только что протянула ему метлу и целую бутылку Огденской. — В кино? Ты имеешь в виду… обычное маггловское кино? Большой экран, липкие полы, дорогой попкорн? — Именно так, — улыбнулась она, глядя на ложку. Его лицо пробежало через три эмоции, прежде чем остановилось на восторженном недоумении. — Чёрт возьми, Гермиона, я даже фильм не видел с 1981 года. В Гриммо телевизор толком не включить, а видеоплейер бы заплакал ещё до того, как ты вставишь кассету. — Вот что бывает, когда пытаешься заставить маггловскую технику работать в доме, который всячески ненавидит электричество, — спокойно ответила она. Он наклонился через стол, ухмыляясь: — Так что же идёт? — Без понятия, — ответила Гермиона. — Но что-нибудь обязательно привлечёт наше внимание. Она немного замялась, ложка зависла в воздухе, а голос стал чуть мягче: — Кстати… я думала, может, ты тоже начнёшь называть меня Ионой в приватной обстановке. Сириус склонил голову. — Что это вдруг? — Вчера, — сказала она, откладывая ложку. — Это было… слишком странно. Видеть её — меня. Пытаться отделить то, кто я сейчас, от того, кем была в четырнадцать. Я всё время спотыкалась о собственные мысли, уточняя всё, перерабатывая воспоминания, переводя инстинкты. Я изменилась. И она никогда не станет мной. Сириус слегка наклонился вперёд, с лица исчезла вся насмешка. — Ты чувствуешь, что переросла её? Гермиона кивнула. — Да. И, наверное, мне нужно немного расстояния, чтобы понять — это нормально. Иона — имя, которое я выбрала для этого времени, для этой жизни. Я больше не хочу, чтобы это было просто маской. По крайней мере… не всё время. Сириус помолчал, а потом улыбнулся — мягко, криво, с лёгкой грустью. — Ладно, — сказал он тихо. — Иона, значит. — Спасибо, — прошептала она, заправляя локон за ухо. — Но, — добавил он, приподняв бровь, — прости меня, если оно вырвется в постели. Некоторые привычки тяжело ломать. Гермиона фыркнула и закатила глаза. — Ты невыносим. — А всё равно ты попросила меня сводить тебя в кино, — улыбнулся он. — Тебе повезло, что я романтична. Он усмехнулся, толкнув её ногой под столом. — «Повезло» — это слишком мягко сказано. *** Вечером они пришли в маленькое кино на углу тихой маггловской улицы. Сириус оглядывался, будто попал в совершенно иной мир — и, в какой-то мере, так оно и было. Лёгкий гул касс, неоновый свет, мерцающий на афишах, подростки с огромными газировками — совсем не похоже на порядок Площади Гриммо. Они дошли до кассы как раз в тот момент, когда табло мигнуло и показало два варианта: «Беглец» — Несправедливо обвинённый. Беспрестанно преследуемый. Один человек должен доказать свою невиновность. «Неспящие в Сиэтле» — Судьба. Романтика. Поздняя радиопередача, меняющая всё. Гермиона склонила голову: — Хмм… Триллер или любовная история? Сириус уставился на афиши, будто разгадывал загадку. — «Беглец» звучит как документальный фильм. Гермиона приподняла бровь. — Потому что это о несправедливо обвинённом человеке, который сбежал? — Потому что он прыгает с дамбы и всё равно получает больше внимания прессы, чем я, — пробормотал Сириус. Она усмехнулась. — Так ты не настроен на романтическую судьбу и эмоциональное исцеление? Он медленно повернулся к ней. — Ты со мной знакома? — Да. Именно поэтому я удивлена, что ты не выбрал романтическую комедию из чистого чувства иронии. Сириус долго смотрел на неё. — Верно. Я бы так и поступил. Но думаю, сегодня хочу экшн. Громкий. С несправедливостью и драматичными развеваниями плаща. — «Драматичные развевания плаща»? — переспросила она с каменным лицом. — Очень важный элемент развития персонажа, — сказал он серьёзно. — Тогда берём «Беглеца». Они купили билеты, Сириус слегка подпрыгивал на носках, как ребёнок на Рождество. Когда они шли в зал, он наклонился к ней и тихо сказал: — Знаешь, это первый раз за десять лет, когда я в маггловском кино? Гермиона улыбнулась мягко, глядя на него из-под ресниц. — Знаю. Поэтому я и предложила. Он схватил её руку и сжал. — Спасибо, Котёнок. *** Они устроились в затемнённом зале с ведёрком попкорна между ними, а Сириус уставился на огромный экран, словно тот вот-вот оживёт и пожмёт ему руку. Гермиона выбрала места ближе к задним рядам — и ради обзора, и с надеждой, что Сириус не будет её полностью позорить. Эта надежда продержалась ровно три минуты после начала фильма. Когда пошли начальные титры, Сириус наклонился к ней и прошептал: — Я уже болею за него. — Он ещё ничего не сделал, — прошипела Гермиона в ответ. — У него трагические глаза. Видно же, что он не виноват. Гермиона зажала переносицу пальцами. — Просто смотри. Через пять минут, когда доктора Ричарда Кимбла ошибочно арестовывали: — Видишь! Видишь! Вот о чём я говорю. Все просто верят без доказательств. История всей моей жизни. — Сириус… — Бьюсь об заклад, они даже не проверили волшебную палочку — то есть, оружие. Когда Кимбла приговорили: — Это возмутительно. Где его чёртов адвокат? Я хочу пересмотра. Я хочу справедливости! Когда автобус с заключёнными перевернулся: — Ладно, это был отличный побег. Очень киношно. Я бы лично использовал форму собаки, но респект ему. Когда Кимбл прыгнул с дамбы: Сириус сидел, выпрямившись во весь рост. — ДА! Вот так надо! Драматический разворот плаща и всё такое! — Тсс! — Я тихо! Шепчу! — он сунул ей попкорн, словно предлагая перемирие. Позже, при каждом опасном моменте: — Ох, вот это напряжённо. Вот это напряжённо. Да что вы, чертовы идиоты, он же прямо там — почему вы все такие бесполезные? Во время сцены с фальшивым удостоверением: — О боже, этот маскарад просто ужасен. Даже я смог бы сделать лучше. Напомни, что позже покажу тебе, как правильно подделывать бумаги Министерства. В напряжённой конфронтации: — Этот детектив мне нравится. У него хорошая линия челюсти для человека, столь трагически обвинённого. Гермиона фыркнула и рукой прикрыла рот. На середине фильма Сириус наклонился к ней и прошептал: — Знаешь, я, пожалуй, могу простить магглов за то, что у них нет магии. У них есть кино. Гермиона улыбнулась ему в свете экрана и на этот раз не сказала «тише». В темной тишине зала её снова осенило — как странно быть той, кто помогает вернуть чужое детство. Фея-крестная с попкорном. И когда финальная часть фильма шла к кульминации, Сириус шептал, почти благоговейно: — Если его оправдают в конце, я угощу тебя ужином. Если нет — устраиваем бунт. *** Ночной воздух был свеж, когда они вышли из кинотеатра, небо — с примесью облаков, лёгкая прохлада осени кусала щёки. Фонари отбрасывали золотые ореолы на тротуар, а оживлённость улицы постепенно стихла, уступив место позднему ночному спокойствию. Сириус сунул руки в карманы пальто и глубоко, с удовлетворением выдохнул: — Вот это. Искусство. — Ты шептал почти всё время, — сказала Гермиона, туже натягивая шарф, но голос был скорее ласковым, чем укоряющим. — Оно заслуживало комментариев, — серьёзно ответил Сириус. — Его ошибочно обвинили, на него охотились, его предала система, а он всё равно смог устроить драматическую конфронтацию в лабораторном халате. Герой, одним словом. — Ты понимаешь, что это вымысел, да? Сириус повернулся к ней с видом оскорблённого предательства: — Не смей разрушать это для меня. Они перешли улицу, их шаги вписывались в лёгкий ритм, но вдруг Сириус резко остановился под мерцающим фонарём и поднял руку. — Что ты—? Он понизил голос на октаву. — Я не убивал жену, — торжественно произнёс он. Гермиона моргнула. — О нет… Сириус указал пальцем на манекен в витрине, который выглядел озадаченно. — Мне всё равно! — прокричал он, имитируя Томми Ли Джонса. Она стонала и схватила его за руку, тянув дальше. — Пошли, мистер Метод-актер, пока кто-нибудь не вызвал полицию. — Мне нужно пальто с воротником, который я смогу разворачивать, — пробормотал Сириус, не испытывая ни капли раскаяния. — И, возможно, с псевдонимом беглеца. — У тебя уже есть три псевдонима беглеца. — Именно. Пора для камбэка. Гермиона взглянула на него боковым зрением, невольно улыбаясь. — Тебе правда так понравилось? Сириус пожал плечами, голос стал мягче. — Было приятно видеть историю, где побеждает правда. Где человек не просто выживает, но и очищает своё имя. Даже если только на экране. Она протянула руку и переплела пальцы с его. — У тебя теперь тоже есть это. Правда. Настоящий финал. Сириус опустил взгляд на их руки, затем мягко толкнул её плечо. — Да, — сказал он. — Пока ты — часть этого.