Как приручить анимага

Гермиона сидела, сгорбившись над кухонным столом, прикусывая язык и выводя корявые петли и небрежные буквы на обрывке пергамента. Левая рука удерживала страницу, а правая — обычно безупречная — делала всё возможное, чтобы почерк выглядел так, будто его вывели в состоянии истерики на метле. Сириус вошёл, зевая на ходу, волосы — сплошное грозовое облако, рубашка застёгнута лишь наполовину. Он остановился, увидев её позу и то, как она вздрогнула и прикрыла пергамент рукой, словно школьница, застуканная за передачей записки на Защите. — Доброе утро, — протянул он медленно. — Ты что, планируешь убийство или участвуешь в конкурсах кроссвордов для «Пророка»? Гермиона вздохнула, даже не пытаясь скрыть кляксу на подбородке. — Анонимное сообщение, — чётко сказала она. — В ДМП(Департамент Магического Правопорядка.) — Опять? — Он плюхнулся напротив и потянулся к яблоку из миски, откусив с нарочито громким хрустом. — Осторожнее, Котёнок. Ты становишься слишком системной в своём подрывном творчестве. Ещё немного — и у тебя появится картотека для шантажа. Она взмахнула палочкой, подсушивая чернила. — Это не шантаж. Это полезная, морально оправданная анонимная записка. Он прищурился на пергамент. — А почерк должен выглядеть так, будто его писала подвыпившая баньши, потому что…? — Потому что, — подчеркнула она, — письмо, которое я послала Артуру насчёт тебя, осталось в материалах дела Петтигрю. Если этот почерк будет слишком похож, они свяжут их между собой. Тогда получится, что я тайком веду анонимную почтовую службу мстителя, а Министерство, знаешь ли, инициативу не одобряет. Особенно если я не смогу объяснить, откуда мне всё это известно. Сириус повёл бровями. — Так, кто на очереди в этот раз? Пожалуйста, скажи, что Фадж. — Искушение велико, — пробормотала она. — Но нет. Речь о Барти Крауче-младшем. Сириус моргнул. — Ого. Давно я этого имени не слышал. Хотя нет, ты упоминала, что его осудили за нападение на Долгопупов. — Он откинулся на спинку стула, разжёвывая яблоко. — Погоди. Разве тот парень не умер в Азкабане? Об этом болтали все узники… что там, в восемьдесят втором? Гермиона мрачно кивнула. — Не умер. Его мать выпила Оборотное зелье, поменялась с ним местами в Азкабане и умерла за него. С тех пор Крауч-старший держал его под Империусом. Сириус уставился на неё. — Ты хочешь сказать, Барти-младший сбежал из Азкабана, и никто не заметил? Гермиона одарила его красноречивым взглядом. — Думаю, мне не нужно отвечать. — Ну, кто-то всё же заметил. — В итоге да. Когда он явился, прикинувшись Грозным Глазом и преподавал Защиту в четвёртом курсе, чтобы помочь Волдеморту вернуться, устроив похищение Гарри на Турнире Трёх Волшебников. Сириус присвистнул. — Чёрт. — Именно. И если мы это предотвратим… — …мы лишим Волдеморта верного сторонника и защитим Гарри, — закончил Сириус, кивая. — Ладно. Значит, ты собиралась анонимно сообщить в ДМП, что он может быть жив. Без доказательств. Гермиона слегка виновато пожала плечами. — Да. Отсюда и «драматическая каллиграфия» с сомнительной грамотностью. Сириус замер, отложив яблоко. — Погоди… у меня может быть кое-что. Гермиона моргнула. — Правда? Он почесал подбородок, нахмурив брови. — Помню день, когда Краучи пришли навестить сына. Это было странно. На тот момент я не придал значения — визиты вообще случались редко. Но помню: Крауч-старший привёл жену. Они почти не разговаривали с парнем. Всё выглядело формально, напряжённо и закончилось слишком быстро. Глаза Гермионы загорелись. — Ты это помнишь? — Отрывками, — ответил он. — Но если сказать, что память вернулась после терапии у Разумника, это не вызовет подозрений. Её челюсть отвисла. — Сириус! Он наклонился вперёд, теперь уже ухмыляясь. — В Азкабане я почти всё время был в облике анимага. А что, если сказать, что я учуял неладное во время их визита? Запах, который не вязался. Что-то… чужое. Гермиона моргнула. — Как у Оборотного зелья? — Именно. У собак нюх тонкий. Зелья, магия, страх. Можно сказать, что Бродяга понял: что-то не так. Просто я осознал это лишь недавно. Скажем, воспоминания нахлынули на этой неделе. Теперь Гермиона светилась от радости. — Ты безумный, но гениальный. — Стараюсь, — скромно сказал Сириус, полируя воображаемый Орден Мерлина. — Ты сможешь обратиться прямо к Амелии Боунс. Без анонимных писем, без подозрительных каракулей. Они будут обязаны расследовать, а если копнут… — …то найдут подмену, — закончил Сириус, довольный. — Барти Крауча-младшего, сидящего в подвале у отца под Империусом. Гермиона счастливо заурчала. — Сходишь после своей сессии в пятницу? И упомяни как-нибудь Винки, их эльфийку. Иначе она может вывезти его прежде, чем его найдут. — Обязательно. Сегодня вечером набросаю скелет истории. Сделаю её драматичной, мрачной. «Запах болезни и вины в камере» — что-то в этом роде. Расскажу то же Целителю Разума, чтобы, если его спросят, он подтвердил. Гермиона тоже поднялась и обняла его. — Ты пугающе полезен. — Спасибо, я этим горжусь, — улыбнулся он в её волосы. — А теперь тебе больше не придётся сочинять анонимки, как домохозяйке времён войны. Гермиона засмеялась у него на груди. — Однажды хочу, чтобы ты сам попробовал написать такую. Просто посмотреть, насколько убедительным будет твой фальшивый почерк. Сириус посмотрел на неё. — Пожалуйста. У меня четыре разных подписи, которыми я подписывал выговоры. Я рождён для подделки. Она шлёпнула его по груди. — Это не навык! — Ещё какой навык, — возразил он. — И я собираюсь использовать его, чтобы остановить Пожирателей. Так что Хогвартс, по сути, должен выдать мне награду задним числом. — «Лучший в правдоподобном отрицании», — сухо заметила Гермиона. Он чмокнул её в нос. — Чёртовски верно. Они оба улыбнулись — два закалённых войной ума, готовые превратить память, нюх и бюрократию в оружие во имя общего блага. *** Гермиона проснулась поздно. По её меркам «поздно» означало, что солнце уже вовсю пробивалось сквозь окна, будто хотело что-то доказать. Она сонно поморгала, щурясь от золотого света, чувствуя приятную тяжесть в руках и ногах под одеялом. Сириуса рядом не было. Снова. Она слегка нахмурилась, но это была ленивая, почти ласковая гримаса. Та самая, которую оставляют для мужчин, у которых есть привычка исчезать — но всегда по веским причинам. Зевая и потягиваясь так, что едва не сбросила пару подушек с кровати, она выбралась наружу и побрела в коридор в длинной футболке и пушистых носках, волосы торчали во все стороны, будто лев проиграл сражение живой изгороди. На полпути вниз по лестнице её ударил звук. Резкий, культовый гитарный рифф — сырой, блюзовый — и вой, наполовину отчаяние от неудовлетворённой страсти, наполовину мания величия. Она узнала его мгновенно. Led Zeppelin. «Black Dog». Когда она добралась до гостиной, громкость уже успела подрасти настолько, что вазу на полке заметно трясло. Сириус стоял, упершись одной рукой в каминную полку, слегка покачивая бёдрами в такт, а другой отбивал ритм по бедру — будто в него вселился призрак 1971 года. — Могла бы и догадаться, что это твой личный гимн, — сухо заметила Гермиона, скрестив руки. Сириус обернулся, совершенно без тени раскаяния, с хищной ухмылкой на лице. Его волосы ещё были влажные, как после душа, но он уже успел наполовину одеться — джинсы небрежно свисали на бёдрах, а футболка с выцветшим логотипом какой-то маггловской группы ей была незнакома. Он махнул рукой в сторону проигрывателя: — Ну, посуди сама. Тут и дерзость, и хрип, и вообще песня про женщину, которая сводит мужчину с ума и исчезает. Как это не я в музыкальной форме? Гермиона изогнула бровь: — Ну, для начала ты обычно не исчезаешь бесследно. Ты предпочитаешь оставаться рядом и долго мучить собой. Сириус самодовольно ухмыльнулся и слегка поклонился: — Всегда стараюсь. Её взгляд скользнул в угол комнаты, где она заметила знакомую стопку пластинок, которые принесла сюда пару дней назад, — теперь они были аккуратно сложены возле проигрывателя. Но рядом появилась ещё одна стопка. Те, что явно он достал из своей спальни: обложки с классическим волшебным роком, Bowie, The Stones — всё это буквально кричало «Сириус Блэк, шестнадцать лет, домашний концерт». Но теперь появилась и третья стопка. Меньше. Страннее. Гермиона моргнула и подошла ближе. Её рот медленно приоткрылся в изумлённое «о». — Это…? — начала она, не веря глазам. — Ага, — спокойно подтвердил Сириус, внимательно наблюдая за её реакцией. — Enya. Whitney Houston. Tina Turner. Ace of Base, — голос её с каждой фамилией звучал всё выше. — Sinead O’Connor? Seal? Mariah Carey?! Сириус пожал плечами, словно это было самое обычное дело: — Ну, ты ведь сказала, что всё это слушала в тринадцать лет. Я обязан был проверить, из-за чего тогда был весь этот шум. Гермиона уставилась на него: — Ты купил все мои детские любимые пластинки? — Технически я просто отправил список с совой к трём гоблинам, торгующим маггловской музыкой. Теперь они уверены, что я чудаковатый коллекционер с глубокой травмой и страстью к вокалисткам, — он почесал щёку. — В принципе, недалеко от истины. Она всё ещё смотрела на него — то ли растерянно, то ли сдерживая смех. — Там ещё Энни Леннокс и «Roxette», — добавил он. — Теперь у меня в голове застряла «Walking on Broken Glass». Спасибо тебе. — Но ты же ненавидишь поп-музыку. — Я никогда так не говорил. Я сказал лишь, что в последний раз слышал её сквозь стены паба, где кучка злых мужиков играла в дартс. Большая разница. — А теперь? — А теперь я знаю, что Мэрайя Кэри берёт верхние ноты лучше любой сирены, что мне встречалась. И что Enya идеально подходит для роли скорбного вдовца, смотрящего на дождь из окна. Гермиона прижала ладонь к губам, чтобы не рассмеяться. — Ты ужасно романтичен. — Я невероятно романтичен, — поправил её Сириус. — И до ужаса любопытный в вопросе: какой именно гормональный хаос сформировал эмоциональный фон моей девушки. Гермиона подошла ближе и снова взглянула на третью стопку пластинок. — Я не могу поверить, что ты всё это запомнил. — Я помню всё, что ты говоришь, — просто ответил Сириус, беря её за руку. — Особенно, если это сопровождается историями вроде: «Я слушала это, глядя в окно поезда и воображая, что я приёмная сирота с тайными силами». — Это было всего один раз! Мне было десять! Он притянул её ближе, убирая с лица растрёпанные волосы. — И я это берегу. Гермиона покачала головой и мягко поцеловала его. — Ты абсолютно безумен. — Но обаятелен, — прошептал он ей в губы. Она отстранилась лишь на миг, улыбнувшись. — Включи Whitney. Сириус прищурился. — Какую именно песню? Гермиона подняла бровь: — Ты серьёзно просишь выбрать одну? — Ладно, вопрос снят, — усмехнулся он, уже роясь в стопке. — Время пробудить внутреннюю диву. И когда в гостиной зазвучали первые ноты «I Wanna Dance with Somebody», Гермиона не выдержала и рассмеялась — а потом, конечно, затащила Сириуса в импровизированный танец, прямо в пижаме и пушистых носках. Потому что, честно говоря, что ещё можно сделать, когда мужчина, которого ты любишь, устраивает тебе поп-алтарь в гостиной когда-то проклятого дома? *** Сириус Блэк развалился в самом неудобном кресле на свете, ковыряя ремешок часов так, будто тот был лично виноват в том, что время тянется так медленно. В комнате было тепло, но не слишком. Обои — нейтральные. В углу тихо журчал слегка зачарованный фонтан, словно кто-то здесь отчаянно нуждался в том, чтобы его убаюкали в покорность. — …и тут меня осенило, — бодро говорил Сириус, размахивая кружкой чая, к которой так и не притронулся. — Я кое-что вспомнил. Из Азкабана. Что-то важное. Нет — юридически важное. Может пригодиться для ДМП. Он выпрямился. — Был такой визит… Барти Крауч приходил к своему сыну. Но это был не обычный визит. Что-то было не так. В тот момент я не задумался, конечно. Слишком был занят тем, чтобы не сойти с ума. Но теперь — благодаря всем этим чудесным сеансам самоанализа — вспомнил. Ясно, как день. Он осклабился волчьей ухмылкой. — Я бы хотел сходить прямо сейчас и подать рапорт. Сегодня я весь такой добропорядочный гражданин. Напротив него целительница Таласса Эйвери приподняла бровь — и это было максимум выраженной эмоции. — Мистер Блэк. — Пожалуйста, зовите меня Сириус. Все так делают. Кроме портретов. Портреты зовут меня скандалом, и, знаете, мне это даже нравится. Она не улыбнулась. Она вообще никогда не улыбалась. Голос её был спокоен и идеально размерен: — Ваш час ещё не окончен. Сириус с грохотом откинулся обратно в кресло. — Тиранша. — Вы сможете проявить гражданскую сознательность через двадцать восемь минут, — холодно отрезала она. — А пока я бы хотела вернуться к теме предстоящего суда над Питером Петтигрю. Сириус напрягся. Настроение сменилось мгновенно — его шутливость, почти маниакальная энергия схлопнулись, как натянутая резинка. — Я думал, мы сегодня празднуем прорывы, — сказал он ровно. — Это тоже часть вашего прорыва, — мягко ответила Таласса, её перо продолжало парить в воздухе и само выводило строчки. — Что вы чувствуете в связи с тем, что Петтигрю предстанет перед судом? — Что я хочу быть тем, кто его будет преследовать, — рявкнул он. — Или хотя бы проклятиями закидать. — Это не эмоция, мистер Блэк. — Ну не знаю. Звучит вполне эмоционально. Она промолчала. Просто ждала, как всегда. Сириус постучал пальцами по кружке. — У него будет суд, — пробормотал он. — У него будет адвокат, возможность выступить перед судом и всё объяснить. У меня этого не было. Даже не допросили. Просто затащили, кинули в камеру и оставили гнить. Ни Клятвы, ни сыворотки правды, ни разбирательства. Просто… бух. И дементоры. Голос его становился всё громче, каждое слово звучало всё резче. — А потом они удивляются, почему я до сих пор не могу спать. Почему дёргаюсь от скрипа чёртовой двери. Почему меня выворачивает, если я оказываюсь рядом с клеткой. Таласса наблюдала за ним, её перо всё так же скользило по пергаменту. — И всё же Петтигрю получает справедливый суд. — Вот в чём, мать его, проблема! — взорвался Сириус, вскакивая так резко, что кресло жалобно заскрипело по полу. — Этот трус — он предал Джеймса и Лили, инсценировал собственную смерть, подставил меня, двенадцать лет бегал, а теперь у него, видите ли, адвокат и шанс поплакаться в суде, что ему было страшно?! Он ходил по комнате быстрыми шагами, сжатые кулаки дрожали. Двигался по узким кругам, как зверь в клетке. — Мне тоже было страшно. Мне до сих пор страшно. Но я не продавал друзей Волендеморту. Повисла тишина. И тогда Таласса осторожно сказала: — Вы думаете, этот суд придаст смысл вашим страданиям? Сириус резко обернулся. — Нет. Я думаю, это издевка. Чёртов фарс. Слушать меня начали только потому, что улики свалились им в руки в готовом виде, аккуратно упакованные с бантиком. Не потому что они хотели верить. Потому что вынуждены. Теперь его дыхание сбивалось, становилось рваным. Голос упал почти до шёпота: — Я гнил двенадцать лет, а они извиняются датой суда для крысы, которая меня туда и засадила. Как будто это «моя вина» может что-то исправить. Таласса наконец отложила перо. — И вы верите, что эта злость помогает вам исцелиться? — Только не начинайте, — резко бросил Сириус, уже направляясь к двери. — Только не эту речь про управление эмоциями. Я ничего не подавляю. Я выражаю. Громко. Вам стоит быть довольной. — Вы избегаете, — спокойно сказала она. — Прикрываете вину сарказмом, а горе — показным весельем. И вы до смерти боитесь усидеть на месте достаточно долго, чтобы ощутить весь груз того, что с вами произошло. — Может, я и не хочу это чувствовать, — прошипел Сириус. — Может, я хочу делать что-то полезное. Например, донести до ДМП о махинациях чёртового Пожирателя. Он не стал ждать ответа. Решительно дошёл до двери, распахнул её, а потом резко обернулся, его взгляд полыхал обжигающей яростью. — Хотите, чтобы я раскрыл свою травму? Отлично. Но только не сегодня. Не тогда, когда эта мразь примеряет мантии для суда, будто он какой-то несчастный герой трагедии. Вернусь на следующей неделе. Может быть. И с этими словами Сириус Блэк вылетел из комнаты, захлопнув дверь так громко, что дрогнул зачарованный фонтан и опрокинул чернильницу на её столе. *** Сириус вломился в «Гриммо» через час — словно грозовая туча в человеческом облике: плечи напряжены, челюсть сжата, магия едва не искрила на кончиках пальцев. Дверь захлопнулась с излишней силой, и где-то двумя этажами выше недовольный портрет тут же разразился новой тирадой о «выродившихся потомках» и «скандально грохочущих шагах». Гермиона подняла голову от кухонного стола, где сидела с чашкой чая и конспектами по защитным ритуальным кругам. — Даже для тебя это было слишком драматично, — заметила она спокойно. Сириус не ответил. Он решительно прошёл в гостиную, швырнул плащ на спинку кресла так, будто тот его оскорбил, и начал мерить шагами комнату. Гермиона пошла следом, наблюдая за ним настороженно. — Ты ходил к Амелии? — Нет, — отрезал он. Голос его был натянут, как проволока. Она нахмурилась. — Но ведь смысл был в том, чтобы… — Я даже не дошёл до этого, — рявкнул Сириус, проводя рукой по волосам. — Эта проклятая Целительница Разума копнула и угодила прямо в болезненную точку. Заставила говорить про суд над Питером. Про то, что у него будет суд. Что он сможет стоять там и объясняться. Словно он не потратил двенадцать лет на то, чтобы я не мог. Гермиона вошла в комнату глубже, голос её стал мягче: — Но это ведь тоже важно, Сириус. Это… — Справедливость? Закрытие вопроса? — горько рассмеялся он. — Только не неси мне эту чушь, Гермиона. Мир просто делает вид, что теперь готов слушать. Но лишь потому, что не может игнорировать факты. Они никогда не хотели верить мне. Гермиона не отвела взгляда. — Возможно. Но то, что они верят тебе сейчас, всё равно имеет значение. Он остановился и резко повернулся к ней, глаза потемнели, дикие. — Но ощущается, что не имеет. Ощущается так, будто они просто ставят галочки, чтобы всё выглядело чисто и правильно. Гермиона шагнула ближе. — Но это не значит, что это бессмысленно. Ты сам сказал — Петтигрю предстанет перед судом. Люди увидят, что он сделал. Это не отменит Азкабан, но… — Я не хочу об этом говорить, — резко оборвал он. Гермиона остановилась. Прикусила губу. Кивнула. — Ладно. Сириус шумно втянул воздух, провёл обеими руками по волосам, тяжело выдохнул. — Не стоило мне приходить домой. — Не говори так, — мягко возразила Гермиона. — Я злился, — пробормотал он. — До сих пор злюсь. — Я заметила, — сказала она с лёгкой усмешкой. — Но я не сержусь. Ты ничего не разбил и не исчез без предупреждения — а это уже прогресс. Это вызвало у него крошечную улыбку, тут же спрятанную. Сириус выпрямился, вдохнув глубже. — Я всё равно пойду. В Министерство. К Амелии. Я сказал, что пойду. И я это имел в виду. Гермиона взглянула на него пристально. — Ты уверен, что сейчас в состоянии? Он замялся. — Нет. Она кивнула. — Хочешь, я пойду с тобой? — Нет, — снова отрезал он, на этот раз тише, но резкость всё ещё звучала, как лезвие. — Я не ребёнок. Мне не нужно, чтобы ты всё за меня решала. Гермиона не ответила сразу. Просто посмотрела на него — внимательно, глубоко, так, как она всегда смотрела, решая: настаивать или отступить. Тишина повисла между ними, тяжёлая, но не напряжённая. Сириус немного дёрнулся под этим взглядом. — Я знаю, что ты не ребёнок, — сказала она наконец спокойно, ровно. — И я не пытаюсь всё исправить. Я спросила, хочешь ли ты, чтобы я была рядом. Просто ради поддержки. Больше ничего. Сириус шумно выдохнул через нос, плечи чуть расслабились. Он не смотрел прямо ей в глаза, когда пробормотал: — Прости. Я не так сказал. Гермиона слегка улыбнулась, с оттенком иронии. — Нет, именно так и сказал. Именно так, как почувствовал в тот момент. Он поморщился. — Но это не делает это справедливым. — Нет, — согласилась она. — Но это делает это честным. Они постояли немного в тишине — теперь уже более дружеской. — Ты имеешь право злиться, Сириус, — тихо сказала она. — Имеешь право быть разбитым из-за суда, из-за Петтигрю, из-за всего этого. Но не отталкивай меня только потому, что думаешь, будто я буду всё решать за тебя. Я не для этого здесь. Я здесь потому, что мне не всё равно. Тогда он посмотрел на неё — по-настоящему посмотрел — и на миг его выражение дрогнуло. Под бравадой мелькнуло что-то уязвимое, обнажённое. — Я хочу пойти один, — сказал он уже мягче. — Но знать, что ты пошла бы со мной, если я попросил… это помогает. Гермиона шагнула ближе и убрала кудрю с его лица за ухо. — Иди и впечатли её. Расскажи всё. А если потом захочешь выместить злость — я буду дома. Наверное, буду по алфавиту раскладывать твои новые пластинки. Он усмехнулся криво, чмокнул её в лоб и коротко сказал: — Спасибо. А потом развернулся и Аппарировал. Хлопок был резким в тишине комнаты, оставив после себя только лёгкий аромат чая, пергамента — и чего-то недосказанного. *** Сириус, пожалуй, должен был насторожиться, когда его так легко пропустили через охрану без всякой записи на приём, так быстро сопроводили в офисы авроров и усадили в кресло у двери в кабинет Амелии Боунс. Особенно в пять часов вечера в пятницу. Но вместо подозрения он ощутил нечто иное — странное покалывание статуса. Оказывается, быть Лордом Блэком теперь означало пользоваться большим почётом — особенно если тебя несправедливо продержали в тюрьме больше десяти лет, а затем полностью оправдали. Министерство едва не спотыкалось о собственные мантии, пытаясь загладить вину перед ним, и Сириус начинал подозревать, что такой приём — всего лишь ещё одна форма вежливого подхалимажа. Когда дверь в кабинет Амелии распахнулась и помощник пригласил его войти, Сириус пригладил полы пальто, расправил плечи и переступил порог. — Мадам Боунс, — произнёс он самым вежливым тоном, который не использовал со времён оглашения дядиного завещания. — Всегда рад встрече. Амелия Боунс подняла глаза от пергаментов, её перо застыло на полуслове. — Лорд Блэк, — отозвалась она с лёгким оттенком усмешки. — Взаимно. Хотя должна признаться, не ожидала вас сегодня. Чем обязана такой чести? Он сел напротив, небрежно скрестив ноги, с расслабленной на вид осанкой. — А что, если я скажу вам, что не я первый человек, которому удалось сбежать из Азкабана? Это привлекло её внимание. Амелия слегка откинулась назад, сложив руки перед собой. — Сказала бы, что у вас есть примерно пять секунд на пояснения. Сириус кивнул. — Разумно. Я последнее время хожу к Целителю Разума, и в процессе… разборов с травмой, — он неопределённо махнул рукой, — всплыли некоторые воспоминания. Те, на которые я тогда не обратил внимания. Но их заметил Бродяга. Бровь Амелии приподнялась. — Бродяга? — Моя анимагическая форма. Большой, очень любопытный чёрный пёс, как вам известно. — Он усмехнулся с оттенком самоуничижения. — Отличный нюх. Вы бы не поверили, что можно узнать, когда все считают тебя полусознательным зверем. — Я слушаю, — спокойно ответила она. Выражение Сириуса стало серьёзным. — Я помню один день. Начало 82-го. Бартемиус Крауч-Старший приехал навестить сына в Азкабане. Уже это было необычно — он ведь был холодным ублюдком. Но с ним была жена. Она была больна. Слабая. Визит был коротким. Натянутым. Сказано было мало. Он сделал паузу, позволив словам осесть. — Но Бродяга заметил кое-что. Странный запах. Оборотное зелье. На входе его не было. А на выходе — было. Выражение Амелии чуть напряглось. — Вы предполагаете, что Крауч-с Старший подменил умирающую жену на своего сына. — Я говорю, — спокойно ответил Сириус, — что в официальных документах значится: Бартемиус Крауч-Младший умер в Азкабане вскоре после того визита. И я говорю, что тело никто не осматривал — ведь тогда никто и не подумал бы усомниться в словах Крауча-Старшего. А как вы знаете, Оборотное зелье не рассеивается после смерти. Тело осталось бы преобразованным. Амелия смотрела на него некоторое время. Потом медленно откинулась в кресле и постучала пальцами по столу. — Это… серьёзное обвинение. — Да ну? — голос Сириуса был холоден. — По-моему, это весьма правдоподобное подозрение. И если Крауч Младший жив — если Крауч Старший держал его под Империусом, с помощью своего домового эльфа, скажем, или вновь отпустил — он представляет угрозу. Для всех. Амелия кивнула один раз. — Я приму ваши слова к сведению. Сириус поднялся, в голосе прозвучала едва уловимая острота: — Советую не ограничиваться сведением, мадам Боунс. Советую отправить пятерых авроров к дому Крауча-Старшего, пока он не успел снова спрятать мальчишку. У него было десять лет, чтобы замести следы. Каждая минута промедления — это шанс для него исчезнуть. И, ради Мерлина, проследите, чтобы эльф не смог вмешаться. Губы Амелии сжались в прямую линию. — Принято к сведению. Сириус слегка поклонился и направился к двери, бросив через плечо: — Если я прав, жду Орден Мерлина. Желательно Первой степени. Дверь щёлкнула за ним, и Амелия осталась одна в тишине — с совершенно иным вечером, чем ожидала. Она долго смотрела на дверь, как будто ожидая, что он вернётся и потребует ещё и статую в Атриуме. Затем Амелия Боунс потянулась к маленькому хрустальному шару на краю стола, коснулась его и отчётливо произнесла: — Аврор Шеклболт, немедленно ко мне в кабинет. О выходных можно было забыть. Не если всё, что сказал Блэк, окажется правдой. А Амелия ненавидела быть правой насчёт этого человека. Потому что это почти всегда означало, что мир вот-вот станет очень неудобным. Начав набрасывать срочную служебную записку, она пробормотала себе под нос: — Если он окажется прав, я сама выдвину его на Орден Мерлина. Только бы заткнулся.