Как приручить анимага

Гермиона вытянулась на покрывале, как королева, греющаяся на солнце: передние лапы распластались в тёплом пятне утреннего света, пробивающегося сквозь занавески. Её сиамский хвост лениво дёрнулся раз, другой, а затем свернулся кольцом вокруг бедра, когда она зевнула — широко, так, что этот зевок мог бы поглотить целого лунтеля. Было тихо. Спокойно. И, что важнее всего, — безопасно. После финальной потягушки и удовлетворённого щебета она затрепетала — кости перестраивались, мех втягивался — и вот она снова стояла в человеческом облике, босая, моргая, выгоняя остатки сна из глаз. Воздух прохладно коснулся кожи, и она накинула халат, пока неторопливо подошла к окну. По углу света можно было понять: утро давно наступило. Из подвала не доносилось ни звука. Она позволила себе выдохнуть — коротко, облегчённо. Пусть это было и немного, но после всего — после крестража, экзаменов, полнолуния — этого было достаточно. Бесшумно, как кошка, она прошла по коридору на кухню, мысленно перебирая, что может понадобиться Ремусу. Дни восстановления всегда были... хрупкими. — Кричер? — тихо позвала она, не повышая голоса. Домовик возник в тот же миг, низко поклонившись. — Мисс Иона, — с почти благоговейной интонацией произнёс он. В его больших глазах сверкало нечто большее, чем простая преданность — возможно, благодарность. С тех пор как крестраж был уничтожен, его отношение к ней изменилось. Оно стало почти священным. Гермиону занимал тот факт, что с момента её магического усыновления, Кричер упорно звал её новым именем. — Доброе утро, — мягко сказала она, присев, чтобы быть на одном уровне с ним. — Не мог бы ты помочь мне собрать набор для ухода за Ремусом? Всё как обычно — обезболивающее, мазь для суставов... ещё ту, что в моей сумке в спальне, с успокаивающим настоем… и если остался шоколад, добавь пару плиток. Горький, если можно. Кричер посмотрел на неё так, словно она только что поручила ему охранять королевские регалии. — Да, конечно, мисс Иона. Немедленно. — Спасибо, — с улыбкой сказала она. — Ты — настоящее сокровище. Кричер исчез с гордым хлопком и вернулся не прошло и минуты, аккуратно разложив всё, что она просила, на сложенной льняной салфетке. Она собрала зелья и мази в маленькую плетёную корзинку, добавила туда свежую фланель и второй кружку с горячим чаем, снятую с плиты, и тихо направилась к двери в подвал. На пороге остановилась, постучала и позвала: — Все одеты? Из подвала донёсся знакомый голос Сириуса, сухой, как вчерашний тост: — У него есть штаны, если ты об этом. — Сойдёт, — с усмешкой сказала она, сняла защитные чары и осторожно начала спускаться вниз, балансируя с корзиной в обеих руках. В подвале было прохладно, полутемно и благословенно тихо. Ремус полулежал у стены, рубашка была расстёгнута, кожа бледная и влажная, но в глазах читалась ясность. Сириус сидел неподалёку, босой и лохматый, явно не спавший, но в целом целый. — Отлично, — сказала Гермиона, ступая на последнюю ступень. — Вы оставили мне проход. Ремус слабо улыбнулся: — Ты поразительно пунктуальна для кого-то, кто только что вернулся из кошачьей формы. — У меня расписание, — невозмутимо ответила она, не обидевшись на шутку о дрыхнущей кошке. Она опустилась рядом на колени и поставила корзину. — И я уже не впервые этим занимаюсь. Сириус моргнул. — А это всё что? — спросил он, глядя на содержимое корзинки. — Мой фирменный протокол по уходу за оборотнями, — сказала Гермиона, закатывая рукава. — И я не просто так это называю. Он официально запатентован. Я опубликовала его через Фонд Поддержки Люкантропов в 2007 году. Я разве не упоминала? Это был золотой стандарт послепревращенческого ухода. Ну, по крайней мере, до того, как я ушла. — Ты написала золотой стандарт? — с неподдельным интересом спросил Ремус. — Не просто написала, — отозвалась она, уже растирая бальзам в ладонях. — Я сама проводила испытания. Разрабатывала мази тоже я. Потратила целый год, работая с оборотнями, которые никогда не получали должного ухода после трансформаций. Я не собиралась допустить, чтобы новое поколение страдало так же, как ты. Ремус резко вдохнул, когда она коснулась его предплечья, но не от боли — просто бальзам подействовал мгновенно, проникая в мышцы и снимая воспаление. Его голова откинулась назад, и он выдохнул с облегчением. Гермиона мягко улыбнулась: — Уже лучше, да? — Невероятно, — пробормотал он. — Почему он уже тёплый? — Термальное заклинание, — объяснила она. — И немного масла ромашки. Ты бы удивился, чего можно добиться с правильными ингредиентами и хорошей зельевой основой. Сириус наблюдал за ними молча, не вмешиваясь. В его взгляде было что-то — гордость, возможно. Или вина. Или и то, и другое. Гермиона ничего не сказала. Просто продолжила работать — мягко, уверенно, с отточенными движениями, в которых сквозила забота. Её прикосновения были добрыми, уверенными, знакомыми — такими, что даже послеполнолуние казалось не таким жёстким. Она протянула Ремусу зелье: — Это от головной боли. А шоколад — в корзинке. Съешь всё. Ремус потянулся за ним дрожащей рукой: — Да, целитель Грейнджер. Гермиона тихо усмехнулась: — Ты не так уж и ошибся. Я действительно получила квалификацию, до того как меня приняли в Отдел Тайн. Сириус фыркнул: — Ты просто невыносимо успешна. Ты знала об этом? — А я ведь даже не рассказала вам о годе, который провела в Департаменте по Контролю и Регулированию Магических Существ после войны — переписывала законы, касающиеся домовиков и оборотней, — пожала она плечами. — Когда система тебя подводит, у тебя два выхода: сгореть или построить новую, лучше. И, впервые за долгое время, Сириусу не нашлось, что ответить. Только тихий шорох — Ремус разворачивал плитку шоколада. Скрип крышек от баночек с мазями. Тёплое утро, спускающееся по ступеням подвала. Мир. Выстраданный, но настоящий. Теперь в подвале было тепло не только от мягкого света заколдованных фонарей и лёгкого аромата мазей с шоколадом, но и от чего-то более тихого — устойчивого. Гермиона сидела рядом с Ремусом, скрестив ноги, разбирая оставшиеся предметы из своей корзинки, а Сириус развалился у деревянной балки, вытянув ноги вперёд и лениво перекатывая пустую склянку из-под зелья в пальцах. Ремус, в свою очередь, медленно застёгивал рубашку, двигаясь с той осторожной неторопливостью, с какой двигаются люди, знающие: каждое движение будет сопровождаться протестом суставов. Лиловатые синяки на рёбрах уже начали светлеть, но Сириус заметил, как тот морщился, когда тянулся слишком далеко. И Гермиона — тоже, без сомнений. Только не сказала ни слова. Молчание между ними было комфортным — тем, что рождается из общих испытаний и давнего доверия. Но Сириуса не покидало ощущение, что что-то… не так. Тепло, которое Гермиона проявила накануне — когда обняла Ремуса, пошутила про совместное перемещение — исчезло. Она снова стала вежливой. Чёткой. Сдержанной. В её глазах снова поселилась та стальная отстранённость. — Я ведь вчера совсем забыл спросить, — сказал Сириус, стараясь звучать непринуждённо. — Как экзамены прошли? — Нормально, — отозвалась Гермиона, даже не поднимая взгляда. И всё. Только это. Ни слов о строгих экзаменаторах, ни жалоб на эссе или теорию контрзаклятий, ни язвительного замечания о министерской бюрократии. Сириус моргнул, ошеломлённый. — Просто… нормально? — Угу. Молчание снова повисло в воздухе — на этот раз тяжёлое. Сириус немного подался вперёд, следя за её руками, двигающимися с отточенной точностью. — Что случилось? — Ничего. — Гермиона… — Его голос стал мягче, тише, в нём звучало нечто большее, чем просто беспокойство. Что-то ближе к вине. Она медленно выдохнула через нос. — Это из-за медальона, — наконец сказала она. — Он показывал мне всякое. Вас с Ремусом — как вы меня отталкиваете. Сириус резко выпрямился, забыв о флаконе. Ремус повернулся к ней, удивлённый. — И я понимаю, что это была манипуляция, — поспешно продолжила она. — Я знаю, это был крестраж, он хотел пробраться мне под кожу. И у него получилось. Потому что сразу после этого, когда ты сказал мне держаться подальше от подвала… — голос её чуть дрогнул, — это не казалось заботой. Это казалось подтверждением. Сириус открыл рот, но она подняла руку, покачав головой: — Я знаю, что ты хотел сделать. Понимаю. Подвал был для Ремуса. Это не безопасное место для кого-то другого. Ты был там, потому что делал это десятки раз до этого. Лунатик знает твой запах. Но логика ничего не значит, когда эмоции бушуют. И в тот момент… это было как будто… как будто меня не было в том, что есть между вами. Как будто я наблюдала за чем-то, не имея права быть частью. А после того, что показал медальон… Она выдала короткий, ломкий смешок: — Это было как в начальной школе. Когда девочки вставали в кружок и говорили, что для тебя там нет места. Садись в угол, Грейнджер. С крутыми не играешь. Улыбка её скривилась. Она наконец подняла глаза — слишком яркие от эмоций, которые держала в себе два дня. — Удивительно, как глубоко застревает детская травма, правда? Ремус смотрел на неё в тишине, ошеломлённый. А Сириус уже бросился к ней. — Гермиона, тебя не отстраняли потому, что ты не принадлежишь нам, — сказал он поспешно. — Тебя держали подальше, потому что я не мог думать здраво при мысли, что ты можешь пострадать. Подвал был для Ремуса. Ради его безопасности. И ради моей. Потому что если бы что-то пошло не так — если бы ты была там — я бы не смог сосредоточиться. Был бы бесполезен. Гермиона опустила взгляд. Её пальцы застыли на краю корзинки. — Даже в твоей анимагической форме, — тихо добавил Ремус, — ты всё равно была бы уязвима. Волк не всегда отличает друга от врага сразу после превращения. Я не хотел рисковать. И Сириус — — он взглянул на друга — тоже не хотел. Сириус протянул руку, легко коснувшись её запястья: — Я не отталкивал тебя, Гермиона. Я пытался тебя защитить. Ты — часть этого. Ты — часть нас. Она не отдёрнулась, но голос её был едва слышен: — Просто ощущалось, что это не так. После всего. — Ты в одиночку уничтожила крестраж, — сказал Сириус. — Сдала одиннадцать СОВ без единого сбоя. Заботишься о Ремусе лучше, чем я когда-либо мог. И держишь этот сумасшедший дом в порядке. Это не звучит как человек со стороны. Это — семья. Глаза Гермионы заблестели, но она слабо усмехнулась: — Не ожидала услышать речь о преданности от Сириуса Блэка сегодня. — Ну, — он легонько толкнул её плечом, — ты её заслужила. Она усмехнулась сквозь нос: — Мне просто нужно было взять всё под контроль. После медальона. Сконцентрироваться на чём-то одном. Экзамены дали мне это. Ремус медленно кивнул: — Это понятно. Но просто чтобы ты знала — тебе не нужно заслуживать своё место здесь, Гермиона. Оно у тебя уже есть. Сириус ухмыльнулся: — К тому же, если ты продолжишь побивать рекорды Лили, нам придётся построить тебе святилище. Наверное, в кладовке. Гермиона наконец подняла глаза — стеклянные, но с лёгкой улыбкой: — Одиннадцать СОВ. Без Прорицаний. — Чудовище, — с нежностью сказал Ремус. Сириус театрально схватился за грудь: — Я в ужасе и возбуждён одновременно. Гермиона закатила глаза, но чуть наклонилась, опираясь на плечо Ремуса: — Я скучала по вам, — тихо сказала она. — Даже избегая. — И мы скучали, — пробормотал Ремус. — Ужасно, — добавил Сириус. — Честно, в доме стало слишком тихо без кого-то, кто бы громко вздыхал на каждое моё предложение. — Потому что твои предложения обычно идиотские. — Вот! — просиял он. — Мир снова в порядке. И впервые за несколько дней Гермиона почувствовала, что, может быть — просто может быть — она снова внутри круга. *** Подъём по ступеням из подвала был медленным. Ремус тяжело опирался на Сириуса — ноги всё ещё подкашивались, каждое движение отзывалось болью в мышцах, растянутых до предела всего несколькими часами ранее. Сириус нёс его вес без единого слова жалобы, его хватка была надёжной, осторожной, а в голосе звучали тихие, ободряющие шепоты, когда дыхание Ремуса сбивалось или он оступался. — Ты тяжелее, чем кажешься, — пробормотал Сириус, скорее по привычке, чем от раздражения. — Это от того, что я не сплю во время трансформаций, — хрипло отозвался Ремус. — А по мне не скажешь. После того, как ты попытался укусить меня за зад, свалился, как мешок с мукой. Очень драматично. — Возраст, — буркнул тот. — Нахал. Они с трудом добрались до первого этажа, и Сириус повёл Ремуса в сторону кухни, откуда доносился неоспоримый аромат крепкого чая и тостов. Гермиона уже была там — закатанные рукава, волосы торопливо заплетены в косу, на лице — решимость, а в руках — лопатка, которой она с чуть избыточной энергией переворачивала что-то на сковородке. Кричер стоял у стола, скрестив руки, бормоча что-то себе под нос — хотя в его тоне не было ни капли прежней ядовитости. Скорее… что-то вроде ворчливой заботы. — Мисс Иона должна позволить Кричеру готовить, — бурчал домовой эльф. — Мисс устала. Мисс умная. Но не должна делать эльфийскую работу. Гермиона не оторвалась от плиты. — Можешь заняться посудой, — весело предложила она. — А завтра завтрак — полностью твой. Но сегодня мне нужно двигаться. Кричер издал звук, подозрительно похожий на фырканье, но спорить не стал. Вместо этого он жестом подтянул к себе поднос и начал аккуратно расставлять на нём тарелки и чашки. Сириус замер в дверях. Это был первый раз, когда он по-настоящему увидел это. Во всей полноте. Отношение Кричера к Гермионе изменилось не просто немного — оно перевернулось. С тех пор как она заявила о своём намерении уничтожить медальон, Кричер стал мягче. Но это было другое. Это была почтительность. Он больше не просто терпел её. Он оберегал её, как будто она — давно потерянная наследница Блэков, которую он наконец признал. В каждом его движении теперь была преданность — не дому, не Сириусу, а ей. Сириус моргнул. — Ого. Гермиона обернулась на звук, поставила на стол чайник с паром и жестом пригласила их сесть: — Как наш пациент? — Ворчит и самодоволен, — ответил Сириус, усаживая Ремуса на стул. — Я слышу вас, между прочим, — слабо усмехнулся Ремус. — В том-то и дело, — фыркнул Сириус. Затем перевёл взгляд на Кричера, который сейчас намазывал тост с такой аккуратностью, словно это был священный ритуал. — Он правда тебя любит. Гермиона мельком взглянула через плечо. — Кричер? Мы с ним нашли общий язык. Сириус приподнял бровь: — В этот “язык” входили кровавый договор или переговоры с заложниками? — Нет, — просто ответила Гермиона, разливая чай по трём чашкам и в первую очередь протягивая одну Ремусу. — Просто доброта. И внимание. Кричер, продолжая заниматься тостами, едва заметно кивнул, будто подтверждая её слова. — Мерлин, — пробормотал Сириус. — Придётся пересмотреть всё, что я знал о домовиках. Гермиона бросила на него выразительный взгляд: — Тебе давно пора было это сделать. Ремус тихо хихикнул, прихлёбывая чай. Трое сидели за столом, а утренний свет бросал длинные тени на поцарапанную деревянную поверхность. На мгновение всё стихло. Мир стал… мирным. Гермиона металась по кухне, выставляя на стол яйца и тосты, фрукты, добавляя ещё чаю. Кричер не спорил. Он просто убирал сковородки, бормоча, что “мисс уже и так сделала слишком много”, но даже не пытаясь её остановить. А Сириус просто смотрел на неё — на то, как естественно она двигается по кухне, словно всегда была частью этого странного, лоскутного семейства. Как Кричер кружит вокруг неё, как планета, наконец нашедшая своё солнце. Как Ремус, с благодарным вздохом, откидывается в кресле, принимая из её рук тёплую ткань для плеча. Да. Что бы ни пытался внушить ей крестраж — всё это была чушь. Она принадлежала этому месту. Больше, чем кто-либо. *** После завтрака Гермиона поднялась из-за стола и отряхнула руки, будто вычеркивая ещё один пункт из невидимого списка дел. — Сириус, тебе стоит быть с Гарри, — сказала она с лёгкой улыбкой. — Помоги ему собраться, проводи до станции. Убедись, что он не попытается проскочить через барьер, как в каком-нибудь боевике. Или, того хуже — не останется позади. Сириус моргнул. — А ты возьмёшь Ремуса? — Да, — бодро ответила Гермиона, обернувшись к Ремусу, который всё ещё доедал тост, будто не до конца верил, что его тело снова функционирует. — Так ты избежишь великолепного хаоса по имени Уизли, которые появятся ровно за три минуты до отправления. А Ремус успеет устроиться в пустом купе до того, как третьекурсники начнут соватъ нос и спрашивать, не он ли новый преподаватель. Ремус приподнял бровь: — Чувствую себя, как в каком-то странном соглашении об опеке, — пробормотал он. — Сириус был со мной ночью, теперь меня передают дальше. — Совместная ответственность, — отозвалась Гермиона, совершенно невозмутимо. — Как и положено взрослым людям. Не волнуйся, к концу недели составим расписание визитов в трёх экземплярах. — У неё, небось, уже есть цветовая схема, — пробурчал Сириус. — Уже есть, — ответила Гермиона с притворной важностью, застёгивая плащ. — А теперь иди. Гарри ждёт. И постарайся не позволить ему снова спрятать в сундук эту проклятую колоду “Взрывающихся снапов”. — Кажется, меня прогоняют, — проворчал Сириус. — Точно, — с ухмылкой подтвердила она. Он выглядел так, будто собирался возразить, но, посмотрев на Ремуса и Гермиону — на бледного, но уже устойчивого Ремуса и на Гермиону, которая наконец снова выглядела как себя, хоть и усталой — и передумал. Усталой не от бессонной ночи, а от того, что слишком много держишь внутри и не жалуешься. — Ладно, ладно, — наконец вздохнул он, мягко взъерошив волосы Ремуса. — Береги моего оборотня. — Всегда, — тихо ответила Гермиона. — А ты, — добавил он, постучав пальцем по её подбородку, прежде чем она успела увернуться, — береги себя. — Постараюсь. — Недостаточно, — сказал он с укоризненным взглядом. — Но… пока сойдёт. Он развернулся и ушёл, чуть слишком театрально — с развевающимся плащом, будто был героем из дешёвого романа. Как только дверь закрылась, Ремус выдохнул: — Этот человек — утомителен. Гермиона усмехнулась: — Зато с лучшими намерениями. — Слишком хорошими. Иногда мне кажется, он пытается хотеть добра за всех. — Вот за это мы его и любим. Ремус склонил голову, глаза его потеплели: — Говори за себя. Я его терплю только ради чая и сочувствия. Гермиона предложила руку, будто собиралась сопроводить его на бал: — Пойдёмте, профессор Люпин. Ваша электричка вот-вот уедет без вас. *** Аппарирование прошло гладко, мягкий хлопок эхом отозвался в переулке за станцией. Гермиона приземлилась, держась под руку с Ремусом, поддерживая его на автомате. Кингс-Кросс был, как всегда, в хаосе — грохочущие чемоданы, суетящиеся семьи, и едва не столкновения сумок с чьими-то коленями. Но они прошли, не привлекая внимания. Гермиона перехватила его лёгкий чемодан свободной рукой, не позволяя Ремусу нагружать себя. Он шёл сам, да. Но еле-еле — и после такой ночи она не собиралась рисковать. Они проскользнули через барьер между платформами 9 и 10 за долю секунды. Тишина Платформы 9¾ поразила. Было только половина одиннадцатого, и кроме пышущего паром алого экспресса, стоящего в дальнем конце, платформа была пуста. Ни одного ученика. И Гермиону это устраивало. Этот миг был как передышка. Задержанный вдох перед бурей нового семестра. Она помогла Ремусу подняться в вагон, осторожно с шагами. — Задний вагон, — пробормотал он, уже почти спящий на ходу. Последнее купе в поезде явно было его целью. Гермиона сдвинула дверь и провела его внутрь. Он опустился на сиденье у окна, словно это была самая мягкая постель на свете. — Это было наше купе, — произнёс он через пару секунд, голос тёплый, полупритушенный воспоминаниями. — Каждую поездку. Я, Джеймс, Сириус, Питер. Одно и то же место. Каждый год. Гермиона улыбнулась, поставив его чемодан рядом и на минутку устроилась рядом. — Конечно. Вы же были созданиями привычки. — Некоторые называли нас хаосом, — слабо усмехнулся Ремус. Потом, с лёгким вздохом, он потянулся под узкую полку под окном. — Смотри. Гермиона наклонилась, и он показал ей: едва заметно вырезанные на дереве четыре инициалa. ДП. СБ. РЛ. ПП. Она застонала — наполовину всерьёз: — Вы испортили школьную собственность! — Это была традиция, — совершенно не раскаиваясь, ответил Ремус. — Джеймс считал, что мы совершаем благородный поступок. “Увековечим Мародёров”, говорил он. Думаю, он скорее воспринимал это как розыгрыш, чем как наследие. — Ну… это и то, и другое, — прошептала она, нежно коснувшись пальцами старых букв. — Спасибо, что показал. Ремус лишь тихо хмыкнул, склонив голову к стенке: — Не хотел забыть. Ничего из этого. Через минуту его глаза начали закрываться. — Тебе стоит поспать, — мягко сказала Гермиона, накидывая на него плащ, что лежал у него на коленях. Она подтянула его повыше, словно это могло убрать остатки боли. Прежде чем встать, она наклонилась и легко поцеловала его в висок. — И… — она замялась, а потом быстро добавила: — Когда будешь учить третьекурсников, не заставляй их выходить к Богарту перед всем классом. Не все страхи… безопасны. Особенно, когда тебе тринадцать. Она не знала, слышал ли он её. Но она сказала. И это было всё, что могла сделать. Гермиона выскользнула из купе, потом из вагона, и зашагала по платформе — собираясь Аппарировать с дальнего края. И тут… застыла. Знакомый голос — звонкий, высокий, полный восторга перед началом учебного года — прозвучал с арки у входа: — О, смотри! Поезд уже на месте! О, нет. Нет-нет-нет-нет-нет. Она юркнула за ближайшую колонну с грацией человека, который вот-вот самовоспламенится от паники. Я. Маленькая я. Почему я уже здесь?! Разумеется, она знала почему. Родители всегда привозили её на станцию смехотворно рано. Они считали, что так вежливо. Она с матерью проводила целый час, любуясь архитектурой вокзала и проверяя багаж шесть раз подряд, пока не приезжали Гарри и Рон. Гермиона выругалась себе под нос. Ей следовало вспомнить. Следовало предугадать. Спланировать. А теперь она пряталась за колонной, как какой-то подозрительный гремлин в слегка вышедших из моды мантах. Она взглянула на себя. Её внешность изменилась — черты стали резче, глаза светлее из-за магического усыновления, волосы другие — но вдруг её младшая версия всё равно узнала бы её? А если законы парадоксов Временных Маховиков всё же работали? А если её тринадцатилетняя версия увидит её, впадёт в такую панику, что вызовет магическую петлю и— Так, спокойно, велела себе Гермиона. Скорее всего, она просто подумает, что ты — странная тётя с папиной стороны, о которой никто не говорит. Всё нормально. Просто… не высовывайся. Она прислонилась к колонне и тяжело вздохнула. Один час. Она просто подождёт. Тихо. Станет частью фона. А если какой-нибудь родитель или староста подойдёт с вопросом, что она тут делает — она соврёт. Красиво. Потому что последнее, что ей нужно — это быть замеченной младшей версией себя ещё до начала учебного года. Почему-то это казалось худшим возможным началом семестра. Гермиона пряталась за широкой железной колонной, и ей казалось, что прошло уже несколько часов, хотя секундная стрелка её заимствованных маггловских часов показывала, что прошло всего двадцать пять минут. Как раз в тот момент, когда она собиралась броситься к выходу, до её слуха донёсся знакомый голос. — Мистер и миссис Грейнджер, это поистине честь для меня. У неё перехватило дыхание. Сириус. — Сириус, пожалуйста, мы же вас просили — зовите нас Хелен и Ричард. Он смеялся легко, тем тёплым, заразительным смехом, которого она почти не слышала в своей временной линии. У неё сжалось в груди. Она осторожно выглянула — и увидела, как он разговаривает с её родителями. С её родителями. И там же — её младшая версия, которая пунцово покраснела, когда Сириус взъерошил ей кудри и пообещал, что если у них будут вопросы о магическом мире, они могут отправить ему сову напрямую. — Знаю, может показаться, что всё это чересчур, — говорил он с улыбкой. — Особенно с такой дочерью, как Гермиона — умница, но уж слишком любит всё объяснять, будто читает лекции в Министерстве. Поверьте, я живу с ведьмой точь-в-точь как она. Маленькая Гермиона тихо фыркнула: — Я не всё объясняю! — Конечно, — серьёзно сказал Сириус. — Только то, что движется, дышит или существует. Родители рассмеялись. Гарри тоже засмеялся, но сказал, что благодарен за её объяснения. Гермиона за колонной прикусила губу, чтобы не расплакаться. Она не ожидала, что это так её заденет — простая доброта Сириуса Блэка к её родителям. Родителям, которые когда-то смотрели на неё с гордостью и восхищением… и с нарастающим отдалением. Которые стали улыбаться меньше и беспокоиться больше, по мере того как она всё глубже уходила в войну. Которых она отправила в Австралию. Которых она — забыла. Позже она их вернула, насколько могла… но отношения уже никогда не были прежними. А Сириус — он ведь даже не понимал, что сделал. Он просто был хорошим. Добрым. Присутствующим. Он протянул руку двум магглам, у которых не было карты этого мира, в который они отпустили свою дочь. Она шмыгнула носом и поспешно вытерла глаза. Она не хотела расплакаться. Не здесь. Не сейчас. А потом начался хаос. Неизменный звук семейства Уизли, обрушивающегося на платформу, как торнадо. Её сердце сжалось от нежности при голосе миссис Уизли, отчитывающей Фреда и Джорджа, при голосе Рона, перекрывающем шум, при ворчании Перси о своих обязанностях старосты. Всё было до боли знакомо. До боли нормально. Слишком нормально. Она всё ещё вытирала глаза, когда поезд начал отъезжать, выпуская клубы дыма и пара, пока дети махали на прощание, а родители выкрикивали напутствия. И тут — — Что ты тут делаешь в тени? Она едва не подпрыгнула. Сириус. Он внезапно оказался рядом, глаза смеялись, на лице выражение самодовольства. Несколько прохожих обернулись на её вскрик, и ей пришлось срочно взять себя в руки. — Сириус! — прошипела она. — Не подкрадывайся к людям так! Он поднял бровь. — Я не подкрадывался. Я подошёл. Ты просто стояла, как привидение викторианской эпохи, и ничего не замечала. Она уставилась на него. — Как ты вообще понял, что я здесь? Сириус постучал по носу с напускной серьёзностью. — Преимущества анимагуса. Некоторые привычки остаются даже в человеческой форме. — Ты учуял меня? Он, к его чести, выглядел лишь слегка смущённым. — В мою защиту, я не специально тебя искал. Я просто хотел убедиться, что Гарри сел в поезд и не забыл чего-то важного. Например, обуви. И тут — уловил твой запах. Гермиона скривилась — между удивлением и смущением. — Ты меня… учуял? — У тебя очень приятный запах, — сказал он просто, пожав плечами. — Я бы узнал его где угодно. Рот Гермионы открылся. Потом закрылся. В том, как он это сказал — так обыденно, так искренне — было что-то… из-за чего мир слегка накренился. В воздухе повис намёк, тихий, но тяжёлый. Как будто он и сам не до конца осознавал, что только что сказал. А потом она поняла. Запах. Узнавание по запаху. То, как он мог найти её среди толпы. Это было не просто узнавание. Это было инстинктом. Амортенция. Гермиона однажды описала её аромат как запах свежего пергамента, мяты и чего-то землистого, неуловимого, что она так и не смогла определить. Тогда она впервые его почувствовала — на уроке профессора Слизнорта в шестом курсе. Тогда Сириуса уже не было в живых. Но этот момент показался знакомым. А теперь, стоя с ним на почти пустой платформе, слыша его голос — тёплый, шутливый и… с чем-то ещё — она поняла: Она знала это всегда. Третья нота. Неуловимая, та, что осталась в памяти, как призрак сна. Это был он Не запах одеколона Сириуса Блэка — он им не пользовался. Не кожа куртки и не дым на его дыхании. Это был он. Какая-то странная смесь человека и анимага, которой он стал. Землистый. Дикий. Тёплый. Дом. Уши у неё загорелись. Затылок тоже. Она покраснела так, что было бы невозможно не заметить — до самых кончиков пальцев. А Сириус смотрел на неё с возрастающим весельем, слегка наклонив голову, в глазах плясало что-то, подозрительно похожее на торжество. — Ага, — тихо сказал он, голос его обвил воздух, как дым. — Ты понимаешь, о чём я. Гермиона поёрзала. — Это значит… то есть… я… — она прокашлялась, — ты когда-нибудь…? Слова срывались в сумбуре, на лице появлялся всё более испуганный взгляд. Она никогда раньше не позволяла себе даже задать этот вопрос. — Я когда-нибудь что? — переспросил Сириус, поднимая бровь, не понимая, куда она клонит. — Ты… чувствовал это ко мне — раньше? Ну, когда я ещё была… — она запнулась, не желая спросить в лоб, нравилась ли ему её более юная версия, и потому свернула. — Гермионой Грейнджер. Это поэтому ты пришёл ко мне в Литтл-Уингинг в образе Бродяги? Потому что сразу доверился? Это был запах? — её голос дрогнул. — Я тогда тоже так пахла? Сириус моргнул, и впервые за разговор улыбка с его лица исчезла. Его голос стал ниже и серьёзнее: — Нет. Не совсем. Гермиона удивлённо моргнула. — Нет? — Твой запах изменился после ритуала усыновления, — сказал он. — Тонко. Это всё ещё была ты… но не совсем. Что-то в её груди оттаяло. Она и не заметила, как затаила дыхание. — Ох… Он чуть пожал плечами, руки в карманах, глаза не отрывались от её лица. — Хотя не буду врать — ты произвела впечатление с самого начала. Даже вся в собачьей шерсти. Но любовь с первого нюха? — Он постучал по носу. — Это пришло позже. И тогда Гермиона поняла. Поняла внезапное, будто бы в шутку сделанное предложение руки. Взгляды, которые он бросал, думая, что она не видит. Его странную защитную реакцию. То, как он позволял ей спать, свернувшись рядом с ним в образе Бродяги, не шевелясь часами. — Ох… — повторила она, чуть ошеломлённо. — Ты очень мила, когда краснеешь, — добавил Сириус, и улыбка вернулась с полной силой. — Сириус. — Да? Но Гермиона ничего не ответила. Ни острого замечания, ни колкости. Только сердце, стучащее так громко, что почти заглушало последние струи пара от уже ушедшего поезда. Он сделал шаг ближе, чуть-чуть — настолько, что его рука коснулась её. И протянул руку, с такой непринуждённой, небрежной уверенностью: — Пойдём пообедаем, — сказал он, будто не только что почти признался ей в любви. Будто они обычные люди в самый обычный вторник. Гермиона колебалась ещё полсекунды — а потом взяла его под руку. Его улыбка стала шире, как солнце, пробившееся сквозь облака. И они пошли прочь со станции и навстречу дню — девушка, которая пахла любовью, и мужчина, который бы последовал за этим запахом куда угодно. *** Обед оказался простым — уютный столик в скромном бистро на тихой маггловской улочке, в таком месте Сириус в юности, наверное, никогда бы не оказался. Там были крахмальные салфетки и бутерброды с козьим сыром, но как только они сели, воздух изменился. Мир за окном стал мягче, светлее, как будто весь окрасился в золотистый. Гермиона тихо, неожиданно рассмеялась над тем, как Сириус назвал салат из свёклы «текстурным предательством». Когда пришло время платить (Сириус настаивал, конечно, и театрально дал чаевые «ровно на ту сумму, за которую можно выкупить себя из заключения в Азкабане»), они вышли и пошли вдоль Темзы. Город гудел, но казался где-то очень далеко. — Ты всегда любил город? — спросила Гермиона, подгибая край кардигана, когда ветер дёрнул за подол. Сириус посмотрел на неё сбоку, руки в карманах. — Раньше думал, что нет. Вырос с мыслью, что это шумная яма из магглов и министерских крыс. А теперь? Он живой. Свободный. Всё на виду. Ни комендантских часов, ни портретов, кричащих за отсутствие галстука. Гермиона фыркнула: — Ты носил галстук? — Один раз. Регулус его обблевал. Она засмеялась так, что сама удивилась, и они пошли дальше. Где-то по пути их руки соприкоснулись — сначала раз, потом ещё — пока Сириус просто не взял её за руку, будто это было самое естественное на свете. И Гермиона позволила. Они не обсуждали это. Им не нужно было. Просто шли, держась за руки, лениво покачивая ими между собой, переходя узкие переулки и тихие мосты, в свете заходящего солнца. Сириус то и дело отпускал шуточки про проплывающие лодки («Спорим на десять галлеонов, что та провозит нелегальную зельеварку»), и Гермиона закатывала глаза, но не отнимала руки. Через пару часов, возле Вестминстера, они остановились у перил, глядя на воду. Ветер стал сильнее, растрепал волосы Сириуса (Гермиона была довольна, что заплела свои), и она по привычке пригладила их, её пальцы задержались чуть дольше, чем нужно. — Мне нравится это, — пробормотала она. Он взглянул на неё, подняв бровь: — Мои волосы? Я так и знал. У тебя прекрасный вкус. — Это, — она ещё раз поправила прядь, — и да, это тоже. Но в основном — день. Они помолчали, наблюдая за баржей, плывущей под мостом. И тут, будто по сигналу, появился уличный скрипач — пожилой человек с мягкой бородой и поношенным пальто. Он начал играть — печально, резко, с какой-то пронзительной тоской, мелодией, хватающей за рёбра. Сириус наклонил голову, задумчиво: — Мерлин, если ты меня когда-нибудь бросишь, я напишу трагическую балладу. — Что? Он выпрямился, театрально приложив руку к сердцу: — Плач. Полноценный оркестровый шедевр о разбитом сердце. Наверное, в ре миноре. Самая печальная тональность. — Ты не умеешь играть на скрипке. — Научуcь. Плохо. Из принципа. Она рассмеялась — резко, громко, от всей души, так, что голубь с испугом взвился между ними. Она чуть не оступилась, но Сириус поймал её за талию и удержал, пока её плечи дрожали от смеха. — Я серьёзно, — добавил он. — Очевидно. Они не сразу продолжили путь. Не потому, что не могли — а потому что момент был слишком полным, слишком красивым, чтобы его прерывать. Закатное солнце окрасило Сириуса в тёплые тона, золотом подсветив щетину и седые пряди. Он всё ещё держал её за руку. А когда наклонился, достаточно близко, чтобы она почувствовала его дыхание у виска, он не поцеловал её. Пока нет. Просто прикоснулся лбом к её лбу. — Думаю, мне это было нужно, — тихо сказал он. — Обычный день. Или что-то вроде того. Гермиона улыбнулась: — Это не совсем обычный день. — Нет, — согласился он. — Он лучше. Они стояли так, пока песня скрипача не сменилась на что-то мягкое — сделанное из света, ветра и спокойного гомона города. А потом пошли дальше — держась за руки, как подростки, без цели, позволив дню нести их вперёд. Обед с Сириусом не задумывался как свидание. Но им стал. И Гермиона не знала, когда начала так много улыбаться — но и не собиралась прекращать.