Как приручить анимага

После того как Ремус устало поднялся наверх — суставы скрипели, а терпение было тоньше, чем луна, что медленно наливалась за окном, — Гермиона и Сириус остались в гостиной, доедая остатки своих напитков. Камин потрескивал, отбрасывая ленивые янтарные тени на потёртый ковёр и вверх по стенам. Память о вчерашнем поцелуе всё ещё витала между ними. Неизгладимая. И если уж на то пошло, сейчас она ощущалась куда сильнее, чем утром — будто её эхо всё это время лишь выжидало тишину, чтобы вернуться. Гермиона пыталась сосредоточиться на книге. По настоящему пыталась. Но страницу не переворачивала уже минут десять. Сириус, развалившийся на другом конце дивана, как на троне, достойном особенно небрежного принца анархии, тоже молчал всё это время. Его взгляд не был устремлён на огонь. И не на книгу, которую она делала вид, что читает. Он был устремлён на неё. Наконец она подняла глаза. Встретила его взгляд. В нём не было игривости. Ни намёка на шутку. Только голод. Она сглотнула. А потом он двинулся. Пересёк расстояние между ними одним плавным движением, взял у неё книгу из рук — бережно — и без отрыва взгляда положил на столик. А затем поцеловал её. Без колебаний. Без осторожности. Просто прижался губами к её губам — уверенно, решительно, словно знал, что она не отстранится. И она не отстранилась. Когда его рука скользнула в её волосы, углубляя поцелуй, из груди Гермионы вырвался приглушённый стон, а пальцы сжались на вороте его рубашки. Прошло так много времени с тех пор, как кто-то смотрел на неё так. Прикасался вот так. Словно она была не просто желанной, а необходимой. Словно он понятия не имел, что будет с ним, если она скажет «стоп». Его тело прижалось ближе, и она позволила ему мягко опустить её на подушки. Одно колено оказалось между её ног, ладонь нашла её бедро, удерживая его — и её — на месте, пока их поцелуи становились всё жарче, всё отчаяннее. Она задохнулась в его губах, когда его рука скользнула вверх по талии, пальцы нырнули под край её рубашки. И всё равно, она его не остановила. Боги, это, возможно, и была плохая идея. Она до конца не понимала, что между ними происходит, во что это всё превращается. Но оттолкнуть его сейчас казалось невозможным. Неправильным. Потому что Сириусу — измученному, язвительному, одинокому Сириусу — было нужно что-то настоящее. Что-то прочное. И она знала, каким будет его взгляд, если она его отвергнет. Хотя нет — дело было не в жалости. Она сама его хотела. Его ладонь обхватила её грудь, пальцы мягко сжали ткань лифчика, и из её губ вырвался сдавленный выдох прямо ему в шею. И тут — Хлоп! Кричер возник в комнате, как нежданная совесть. Его нос сморщился от отвращения, а голос прорезал напряжение, как заклинание. — То, что делает хозяин, неприлично для Дома Блэков, — возмущённо произнёс он. — Особенно в гостиной. Хозяин Сириус должен помнить, что диван был вышит вручную тётушкой госпожи Вальбурги... — Чёрт возьми — Кричер! — взревел Сириус, резко оборачиваясь. Почему он вообще решил сохранить этот диван — он уже не знал, но сейчас это определённо казалось ошибкой. Но домовой эльф уже исчез с мягким, осуждающим хлопком. Гермиона, замершая под Сириусом, внезапно разразилась смехом. Настоящим, громким, сотрясающим грудь, совершенно беззащитным смехом. Сириус вздохнул и уронил лоб ей на плечо с протяжным, театральным стоном: — Не могу поверить, что меня прервал разумная чайная грелка. — С возвращением домой, — выдохнула Гермиона, едва отдышавшись. Он с тяжёлым вздохом скатился с неё и рухнул на диван рядом, как человек, чьи мечты только что были прокляты лично его предками. Повисла долгая тишина. Затем Гермиона слегка повернулась и коснулась губами его щеки — мягко, мимолётно. — Может, нам не стоит торопиться, — тихо сказала она. — Я… не то чтобы не хочу. Просто… Он лишь раз кивнул. Не стал настаивать. Не стал обижаться. Просто медленно выпрямился, сцепив пальцы между коленями, и уставился в огонь. — Ты права, — произнёс он спустя мгновение. — Просто… — он покачал головой. — Давненько никто не смотрел на меня без ощущения, что я вот-вот что-нибудь разрушу. Гермиона взглянула на него — будто изучала его. Уставший. Худой — не так, как раньше, но всё же. Всё ещё красивый, да, но в той красоте была боль. Боль не только за то, каким он был, но и за то, каким мог бы быть, если бы война не выжгла его изнутри. — Что ж, — тихо сказала она, — я не из стекла. Он бросил на неё взгляд. Улыбнулся слабо. — Нет. Ты из железной стружки, огня и ночных научных запоев в три часа утра. — Ты забыл про чай, — заметила она, вставая и потягиваясь. — И про чай, — согласился он. — Ужасающие количества чая. Она остановилась в дверях гостиной. — Я оставлю дверь приоткрытой. Он удивлённо вскинул брови. — Я имела в виду для Бродяги, а не для тебя, — уточнила она с прищуром, прежде чем уйти. Позже той ночью, когда она перевернулась в постели, что-то тёплое и тяжёлое толкнулось ей в ноги с приглушённым фырканьем. Через мгновение крупный чёрный пёс нырнул под одеяло, будто это его личная спальня, и устроился вдоль её спины. Она ничего не сказала. Но протянула руку назад и, не глядя, запустила пальцы в его мех. Он не пошевелился. И впервые за очень долгое время ни одному из них не пришлось бороться с бессонницей. *** Частная гостиная в глубине «Дырявого котла» была тихой, если не считать редкого поскрипывания половиц над головой и далёкого звона посуды из кухни. Гермиона сидела за маленьким письменным столом, пытаясь выглядеть как женщина, занятая исследованиями, а не как ведьма, выброшенная во времени и ожидающая встречи с подростком, которого когда-то считала почти братом. Сириус развалился в кресле в углу комнаты, будто оно принадлежало ему — или, возможно, будто он подумывал основать в нём музыкальную группу. Он натирал яблоко о рукав с таким вниманием, какое обычно уделяют зачарованным клинкам или подозрительным магическим артефактам. Дверь тихо скрипнула, и Гарри просунул голову в щёлку. — Привет. Это комната для странно-узкоспециализированных лингвистических исследований или для любителей перселтанга? Гермиона резко подняла глаза, уголки губ дрогнули. Сириус помахал яблоком. — Заходи, профессор, разговаривающий на перселтанге. Мы тебя уже заждались. Гарри вошёл, всё ещё потирая глаза после сна, и вежливо кивнул Гермионе. — Надеюсь, Сириус не аппарировал вас сюда. А то я до сих пор в шоке после вчерашнего. Потащил меня в Солсбери обкатывать «Молнию», и мы пролетели через пять графств. Кажется, мой желудок теперь живёт у меня в ноге. Гермиона изящно улыбнулась: — Нет, мы шли пешком. Все селезёнки целы. Гарри улыбнулся в ответ: — Рад слышать. Я Гарри. — Иона Лапин, — сказала она, пожимая ему руку. — Кузина Ремуса. Он был так молод. Ещё не тот закалённый мальчишка, что вошёл в Запретный лес лицом к смерти — ещё нет. Всё такой же нескладный, с растрёпанными волосами, сбитыми кроссовками, но с ясными, живыми, добрыми глазами. Гермиона улыбнулась, стараясь не впасть в панику. — Классное имя, — сказал Гарри, усаживаясь. — Никогда такого не слышал. Немного напоминает имя моей подруги Гермионы, если честно. Рон недавно начал называть её «Мионой», она бесится. Говорит, это не настоящее имя, и… ну, справедливо. Гермиона едва не дёрнулась, сдерживая реакцию. Вместо ответа Гермиона мягко откашлялась: — Я… слышала о ней. Сириус упоминал вас всех. И я так понимаю, мой кузен будет преподавать у вас в этом году? — Ага! Защиту от тёмных искусств, — с воодушевлением ответил Гарри. — Это будет гораздо лучше, чем в прошлом году. Наш последний преподаватель… ну, он особо не учил. Просто блестел и визжал. Гермиона улыбнулась: — Я очень благодарна, что ты согласился мне помочь. Знаю, это всё немного странно. Сириус бросил на неё взгляд из угла комнаты — тот самый взгляд, что говорил: «Годовое преуменьшение», — но благоразумно промолчал. Гарри пожал плечами: — Без проблем. Ты хочешь выучить парселтанг, да? Сириус сказал, что это для каких-то магических исследований? — В некотором роде, — осторожно сказала Гермиона. — Существуют определённые магические структуры — защиты, заклинания, артефакты — которые откликаются только на команды, произнесённые на парселтанге. Это крайне редкая, но очень древняя магия. Старше большинства известных волшебных языков. А вокальная резонансность связана с активацией. Гарри моргнул: — То есть… если сказать что-то на парселтанге, это действительно что-то делает? А не просто звучит странно? — Именно, — подтвердила Гермиона. — Поэтому я и хотела выучить несколько конкретных фраз — если ты не против, конечно. — Конечно, нет, — с улыбкой сказал Гарри. — Не нужно вести себя так, будто ты просишь об одолжении. Не то чтобы меня часто просят учить парселтангу. — Представляю. — Кстати, если тебе нравятся исследования и сложные чары, тебе точно стоит познакомиться с Гермионой, — вдруг добавил Гарри. — Она потрясающая. У неё было бы куча вопросов к тебе. Гермиона быстро кивнула, губы сжаты в нечто, что она надеялась, сойдёт за улыбку: — Это было бы… интересно. Сириус издал приглушённый кашель из кресла, подозрительно похожий на: «Сказать, что это мягко — ничего не сказать». Гарри, к счастью, не заметил: — Ладно, значит… штука с парселтангом в том, что он больше про намерение и произношение, чем про слова. Это как петь и шипеть одновременно. — Успокаивает, — пробормотала Гермиона. — Попробуй вот это, — сказал Гарри, подаваясь вперёд. — Просто повторяй за мной. Ссс-хааах. Это значит «говори». Она повторила, губы двигались неуверенно: — Ссс… хаах? — Неплохо, — ободряюще сказал Гарри. — А теперь попробуй хессшх… хх сааай. Это самое близкое к «откройся». Во всяком случае, это сработало, когда нам надо было попасть в Тайную комнату. Дыхание Гермионы перехватило. Эта фраза. — Хессшх ха сааах? — произнесла она, пробуя на вкус. — Ближе, — кивнул Гарри. — Больше ударения на второй шипящий. Типа… из глубины горла тяни. Она повторила снова. И на этот раз воздух словно изменился. Напрягся. Как будто где-то вдали слушала дверь. — Да! — засиял Гарри. — Вот так. У тебя получилось. — Ты отличный учитель, — сказала Гермиона, и это была правда. Гарри смущённо опустил голову: — Спасибо. Я вообще-то никогда никого ничему не учил… ну, по-настоящему. — Всё равно. Ты терпеливый. Поддерживающий. Это уже больше, чем можно сказать о некоторых настоящих преподавателях. Гарри наклонил голову, разглядывая её: — А ты говоришь… как Гермиона. Не только имя похоже. Сириус едва не подавился яблоком. Гермиона бросила на него предупреждающий взгляд, а потом сдержанно улыбнулась Гарри: — Правда? — Ага, — задумчиво сказал он. — Ты звучишь как человек, который много читает и исправляет чужую грамматику. И, наверное, почти не спит. — Она действительно не спит, — пробормотал Сириус. Гермиона прочистила горло: — Очень наблюдательно с твоей стороны. Гарри пожал плечами и улыбнулся: — Гермиона бы сказала, что это логический вывод. А я думаю, она просто любит быть правой. — Некоторые — да, — протянул Сириус. Гермиона сложила руки на коленях: — Спасибо ещё раз, Гарри. Это будет очень полезно для моих исследований. — Да брось. Хочешь, я запишу фразы или…? — Было бы чудесно, если у тебя есть время. — Конечно, — сказал Гарри, уже роясь в сумке. — У меня на верхнем этаже пергамент. Сейчас принесу. Он встал и направился к лестнице, бросив через плечо: — Вернусь через минутку! Как только за ним закрылась дверь, Гермиона осела в кресле, будто её только что отпустило заклинание полной парализации. — О. Мой. Мерлин, — прошептала она, уткнувшись лицом в ладони. — Это было… сюрреалистично. Ужасно. Прекрасно. Я не знаю, хочу ли я его обнять или лечь в тёмную комнату. Сириус, всё ещё развалившийся в кресле с видом человека, который когда-то пытался разыграть слизеринца зачарованным хорьком, улыбнулся с теплотой: — Ты справилась отлично. — Я всё время ждала, что он меня узнает, — пробормотала Гермиона сквозь пальцы. — Думала, вот-вот он посмотрит и скажет: «Постойте, а вы не…» — и потом вселенная взорвётся. — Но этого не случилось, — сказал Сириус, потянувшись. — Он не узнал. И ты даже не назвала его «милый» или не начала отчитывать за заметки по зельям. Я бы сказал, это победа. Гермиона простонала: — Он сказал, что я звучала как я. — Ну да, — пожал плечами Сириус, — только как ты, замаскированная под кузину Ремуса из Швейцарии с приличными волосами. Всё в порядке. Кроме того, ему тринадцать. Без обид, но он до сих пор думает, что его кроссовки обладают сознанием. Гермиона злобно на него посмотрела: — Ты не помогаешь. — Я никогда не помогаю, — радостно согласился он. — Но, честно — ты ему понравилась. Он считает тебя умной, доброй, немного загадочной. Честно, если бы он и понял, кто ты, он бы, скорее всего, уже предложил тебе вместе взломать Отдел Тайн. — Меня пугает, насколько это, возможно, правда. Сириус улыбнулся, затем поднялся с кресла и подошёл к ней. Его рука легла на спинку её стула, голос стал ниже. — Ты снова сделала что-то смелое. Встретиться с ним вот так? Помочь ему — и при этом ни разу не выдать себя? Это непросто. Гермиона подняла на него взгляд, глаза мягко блестели: — Спасибо. Дверь снова скрипнула, и в комнату вернулся Гарри, держа свёрнутый пергамент и обломок карандаша. — Ладно, я записал правила произношения, как ты просила. Добавил заметки по интонации — ну, в общем, своего рода шпаргалку. Гермиона приняла его так, будто он вручил ей священное писание: — Спасибо, Гарри. Это… идеально. Он засиял: — Рад помочь. — А теперь, — Сириус хлопнул в ладони, — по-моему, мы задолжали себе мороженое, да? Гарри тут же оживился: — Да! Тройная порция по традиции! — Идёшь с нами? — спросил Сириус, обратившись к Гермионе. Она замялась на полсекунды: — Нет, мне нужно дочитать кое-что. — Она улыбнулась. — К тому же, звучит как ваша традиция. Сириус наклонил голову, взгляд задержался на ней чуть дольше: — В следующий раз? — В следующий раз, — согласилась она, глядя, как Гарри уже почти выбежал за дверь с широкой улыбкой на лице. Когда они ушли, она смотрела им вслед, сердце сжималось где-то посередине между гордостью и болью. Ты справляешься, подумала она, глядя на исчезающего в пабе мальчика. А потом повернулась обратно к пергаменту и снова прошептала: — Хессшх… хх сааай… На этот раз это прозвучало… правильно. *** Погреб был прохладным и тёмным, освещённым лишь тусклым светом, плывущим за плечом Гермионы, пока она стояла наверху лестницы, не дотрагиваясь до дверной ручки — костяшки пальцев побелели. Пыль висела в воздухе, как остановившееся время. Тени ложились на каменные стены, дрожали от каждого её вдоха. Она никому не сказала, что собирается это сделать. Ни Сириусу. Ни Ремусу. Особенно — не Ремусу. Не потому, что не доверяла им. Скорее наоборот. Но до полнолуния оставалось три дня, и кожа Ремуса уже натягивалась от боли, терпение тоньше бумаги. Сегодня за завтраком он улыбнулся ей через кружку чая так, будто ему стоило огромных усилий просто не вздрогнуть от её веса в руках. Боль в суставах, усталость и врождённое упрямство превратили его в призрачную версию самого себя — мягкого, в кардигане, но всё равно едва стоящего на ногах. Просить у него хоть чего-то сейчас? Ни за что. А Сириус… Сириус прожил двенадцать лет за решёткой, пока его душу выедала тьма. Она видела, как кольцо оказывало на него влияние. Как он смотрел на него — будто оно знало его имя и шептало такие вещи, в которые он почти верил. Она не могла снова подвергнуть его такому риску. Сейчас он был с Гарри где-то в Косом переулке — и, надеюсь, ел хоть что-то, кроме тостов. Так что она одна. Одна — и крестраж. Она распрямила плечи, сжала челюсть и начала спускаться. Доски лестницы скрипели под её шагами. Бархатный мешочек всё ещё лежал там, где она его оставила — в запертой коробке с защитными чарами, на столе у дальней стены. Он выглядел безобидно. Даже элегантно. Но она знала правду. Внутри был яд. Гермиона на мгновение положила палочку на стол и встряхнула пальцами, пытаясь согнать холод с кожи. Это нужно сделать, напомнила она себе. Пока Сириус не вернулся. Пока Ремус не спустился вниз и не стал делать вид, что с ним всё в порядке. Гарри — её Гарри — рассказывал, что произошло, когда они с Роном открыли его. Они описывали это с той самой неловкой непринуждённостью, с какой люди пытаются сделать ужас удобоваримым. Как оно шептало им. Показывало вещи. Лгало. Превращало правду в лезвия. «Оно показало Рону нас двоих, — тихо сказал Гарри. — Мы издевались над ним, говорили, что его мать хотела бы видеть меня своим сыном, называли его глупым, трусливым, самодовольным и ничтожным по сравнению с “Избранным”. А потом… показало, как мы целуемся.» Гермиона лишь кивнула, запомнила — и не сказала ему, что её крестраж, скорее всего, не покажет ничего. Только пустоту. Там, где раньше были родители. Или, что ещё хуже — пустое будущее. Окклюменция должна была помочь. По крайней мере, она на это надеялась. Но есть разница между тем, чтобы защитить мысли… и защитить сердце. А крестражи бьют по душе. Её руки дрожали, когда она вытащила медальон — тяжёлый, будто у него была собственная воля — и положила его на голый каменный стол. От дыхания в погребе повис туман. В голове всё ещё звучал голос Гарри с утреннего урока. Она вдохнула. И прошипела на парселтанге: — Хессшх… хх сааай. Замок щёлкнул. Тихий, металлический звук. Безобидный. Обманчивый. А потом он раскрылся. И мир накренился. Из сердца медальона вырвалась тень — как чернила, растекающиеся в воде. Температура упала на десять градусов. В её сознании раздался голос — маслянистый, холодный, обволакивающий. — Гермиона Грейнджер. Я видел твоё сердце… и теперь оно моё. Её пальцы сжали палочку до боли. Дым начал принимать образы — слишком настоящие, слишком жестокие. Из мрака вышел Сириус. Его лицо сначала было непроницаемым. Потом — холодным. Отстранённым. Презрительным. — Что, ты правда думала, что что-то значишь для меня? — Его голос был плоским, жестоким. — Думала, я способен открыть сердце после двенадцати лет с душевыми паразитами? Ты просто тёплое тело, чтобы трахаться. Не больше. Мне плевать на тебя — только на то, что ты можешь сделать для Гарри. Сердце Гермионы сжалось. Это неправда. Она знала, что это неправда. Но это звучало по-настоящему. Интонации его голоса, хлёсткость каждого слова — всё это было тем, чего Сириус никогда бы не сказал… и именно тем, что в её самые бессонные ночи нашёптывали ей страхи в глубине сознания. Тень снова сменилась. Оно стало Ремусом. Он посмотрел на неё с отвращением, скривив губы: — Ты мне не кузина, — произнёс он с тихим отвращением. — Просто жалкая, отчаянная ведьма, цепляющаяся за сломленных мужчин, потому что в своём времени тебя никто по-настоящему не любил. Ты мне противна. Гермиона отступила назад, дыхание сбилось. Спина врезалась в холодный камень, когда она заставила себя не упасть. Её ментальные щиты дрогнули — всего на миг. Инстинкты вопили: беги, закричи, защити себя. Но она не поддалась. Закрыла глаза. И надавила. Щиты встали — беззвучно, но тяжело, как стена из воли и магии. Крепость, выкованная годами войны, утрат и выживания. Она знала этих мужчин. Была рядом с ними в бою. Держала их, когда они были на грани. Смеялась с ними. Кровоточила ради них. Они бы никогда не сказали такого. Это был Риддл. Он извращал правду в яд. Превращал страх в оружие. И она устала слушать. Глаза Гермионы распахнулись. На кончике её палочки вспыхнул огонь. — Инцендио Фуренс, — произнесла она, низко, но смертельно точно. Проклятое пламя Адского пламени взвилось с рыком — золотисто-красное, дикое, но под контролем. Она сформировала его, как раньше с кольцом. Направленно. С точностью хирурга. Оно обвилось вокруг медальона, как хищник. Медальон заорал — не звуком, а давлением, психическим визгом, от которого ломило зубы. Видения содрогнулись, корчась в огне, цепляясь за её разум. Он треснул со звуком ломаемой кости. Из него вырвался клуб дыма, последний захлёбывающийся вздох. Тени исчезли. Голоса стихли. И… ничего. Ни медальона. Ни видения. Только пепел. Гермиона рухнула на влажный пол подвала — колени подкосились, палочка выскользнула из пальцев и звякнула рядом. Наверху хлопнула дверь, как раскат грома. Послышались быстрые шаги — затем дверь в погреб резко распахнулась. На пороге стоял Ремус. Лохматый, бледный, дыхание рваное. Он почти скатился вниз, палочка наготове, на лице — тревога, вырезанная до самого сердца. — Гермиона — Мерлин — что случилось? Сначала она не ответила. Её грудь ходила тяжело от остаточного адреналина. Магия всё ещё витала в воздухе — липкая, густая, въедающаяся в кожу и душу. Ремус опустился рядом, не обращая внимания на боль в коленях, ни на то, как напрягалось тело в преддверии полной луны. Его рука легла ей на плечо — твёрдо, надёжно, по-настоящему. — Гермиона? — повторил он, тише теперь. Она моргнула, горло пересохло: — Всё, — прохрипела она. — Крестраж. Я уничтожила его. Он смотрел на неё секунду, потом перевёл взгляд на почерневшие останки — перекрученные звенья цепочки, обугленное пятно там, где раньше пульсировал злой артефакт. — Ты сделала это одна? — теперь в его голосе звучала не только тревога, но и неверие. И злость. И страх. — Я не хотела, чтобы Сириус был рядом, — голос стал увереннее, хоть и тихий. — После того, что было с кольцом. Я не могла… позволить, чтобы его снова затянуло. Брови Ремуса сдвинулись: — А я? — Ты сам не в порядке, — ответила она. — До луны три дня, ты почти не спишь… я не хотела, чтобы ты рисковал собой ради меня. Он резко выдохнул, провёл рукой по волосам: — Но ты всё равно должна была мне сказать. Гермиона отвела взгляд: — Я не хотела ждать. В помещении повисла тишина, нарушаемая лишь скрипами старой Площади-Гриммо — древнего, полного секретов. Ремус, наконец, спросил, осторожно: — Оно… что-то сделало? Когда ты его открыла? Она молчала, глядя на след от огня. Потом, с такой же осторожностью, словно разматывая туго стянутую нить, сказала: — Оно пыталось залезть мне в голову. Бил по… неуверенности. По страху. Тому, что парализует, а не мобилизует. Челюсть Ремуса напряглась, но он не перебил. — Я знала, что это не по-настоящему, — добавила она. — Знала. Но… ощущение было, будто тебя раздирают изнутри. Мне пришлось сражаться, чтобы просто… колдовать. Он медленно кивнул, не доверяя себе заговорить. Вместо этого протянул руку — молча, мягко. Она взяла её. Позволила ему поднять себя с пола. — Мы должны сказать Сириусу, — тихо произнёс он. — Позже, — прошептала Гермиона. — Он с Гарри. Пусть побудет с ним. Пусть у Гарри будет хоть один момент. Ремус одобрительно хмыкнул, обнял её за плечи и повёл наверх. Она не протестовала. Крестража больше не было. Но тяжесть того, что он показал, осталась. Она расскажет ему. Но… не сейчас. --- Входная дверь с грохотом захлопнулась за Сириусом, когда он вошёл в дом на Площади-Гриммо, всё ещё посмеиваясь с чего-то, что сказал Гарри перед уходом. Однако в доме было тихо. Слишком тихо. — Лунатик? — позвал он, сбрасывая ботинки с нахмуренным лицом. Ремус появился в коридоре, облокотившись на перила. Лицо у него было напряжённое, усталое. Не совсем бледное, но взгляд… что-то в его взгляде заставило живот Сириуса сжаться. — Где она? — спросил он, веселье мгновенно исчезло. — Гермиона — где она? — В своей комнате, — спокойно ответил Ремус. — Отдыхает. Сириус уже направился вверх по лестнице: — Я её прове— — Бродяга, — резко сказал Ремус, и тот замер на полпути. — Дай ей немного пространства. — Почему? — спросил Сириус чуть более резко, чем собирался. Но что-то холодное уже стучало под рёбрами. Ремус помедлил. Затем: — Она уничтожила медальон. Сириус повернулся медленно, глаза сузились: — Что? — Сама, — добавил Ремус. В голосе звучало раздражение. И боль. Он, похоже, уже проговорил с собой весь возможный спор — и проиграл. Воцарилась тишина. Потом Сириус выругался — злобно и громко — и снова кинулся вверх по лестнице: — Из всех упрямых, безрассудных, блестящих идиоток… — пробормотал он сквозь зубы. Он добрался до двери Гермионы и дёрнул за ручку. Заперто. Он приложил ладонь к дереву — и ощутил тонкий отклик чар. Не ярко, но твёрдо. Она не хотела, чтобы её тревожили. Но это его не остановило. — Гермиона? — позвал он, стуча мягко. — Это я. Открой, Котёнок. Пожалуйста. Ответа не было. — Гермиона, прошу, — сказал Сириус, стуча сильнее. — Просто позволь мне увидеть тебя. Клянусь, не буду говорить ни слова, просто… мне нужно знать, что ты в порядке. Тишина. Он прижал лоб к двери, голос стал шёпотом: — Не отгораживайся от меня. Не после сегодняшнего утра. Пожалуйста. Позади него послышались шаги. Ремус остановился в нескольких шагах, смотрел на Сириуса с усталым сочувствием. — Ей нужен отдых, — мягко сказал он. — Что бы там ни показал ей медальон… это выжгло её изнутри. Она сражалась с этим одна, Сириус. — Я должен был быть здесь, рядом с ней. — прорычал тот, не отводя взгляда от двери, будто мог силой воли заставить её открыться. — Я не должен был оставлять её одну в этом проклятом доме с этой дрянью. — Никто из нас не хотел, чтобы она осталась с этим один на один, — сказал Ремус. — Но ты же знаешь её. Если она решает, что что-то необходимо… — …она готова истечь кровью, — прошептал Сириус. — Даже если её никто об этом не просит. Повисла тишина. Ремус тихо вздохнул, устало: — Пойдём. Пусть поспит. Мы поговорим с ней утром. Когда она будет готова. Сириус не двигался. Пальцы всё ещё сжимали косяк двери. Но спустя мгновение он всё же отступил, в каждом движении читалась неохотная капитуляция. — Я не ухожу с этого этажа, — упрямо сказал он. — Если она откроет дверь среди ночи, я буду здесь. Ремус не стал спорить. Вместо этого он опустился на верхнюю ступеньку, скрестив руки на коленях. И Сириус молча сел рядом. *** Резкий щелчок открывающейся двери резко выдернул Сириуса из сна. Он резко сел, оторвавшись от перил, к которым прижался, дремав на верхней площадке лестницы, раскинув ноги так, как только может спать человек, способный превращаться в пса. Рядом, свернувшись, словно кардиган в облике гаргульи, дремал Ремус. Шея Сириуса тут же отозвалась острой болью — зажатая, неудобная, и, по его мнению, совершенно недостойная взрослого мага. Гермиона вышла в коридор в полном порядке: мантия сидела безупречно, палочка аккуратно заправлена в кобуру у бедра, волосы собраны в идеальный, гладкий пучок — ни единой выбившейся пряди. Выражение лица — собранное, отстранённое. Совсем не как обычно. Ремус приподнял голову и моргнул: — Доброе утро… Гермиона почти не взглянула на них: — Доброе утро, — отозвалась она сухо и шагнула через вытянутую ногу Сириуса, будто это был коврик, а не бывший узник Азкабана. Она уже была на полпути вниз по лестнице, когда Сириус вскочил, едва не споткнувшись: — Подожди — куда ты идёшь? — крикнул он, гремя босыми ногами по ступеням. — Министерство. Сдаю экзамены. Не ждите меня раньше семи, — ответила она, даже не обернувшись. — Экзамены?! — Сириус застыл на лестнице, в тот самый момент, когда дверь с характерным щелчком закрылась за её спиной. Он обернулся к Ремусу, который уже потягивался и зевал в рукав, как человек, осознавший, что его ждёт объяснение абсурдного до первой чашки чая. — Она только что сказала, что сдаёт экзамены? — переспросил Сириус, всё ещё в замешательстве. — Да, — кивнул Ремус с выражением лёгкого смирения. — Это часть её запроса на магическое гражданство. У неё нет официальных школьных документов. А для законного использования магии в Британии требуется хотя бы уровень СОВ. — Так она сдаёт… экзамены? — Одиннадцать, — подтвердил Ремус. — Всё, кроме Прорицаний. Она не считает, что её стоит оценивать по способности интерпретировать чайные листья и экзистенциальный ужас. Сириус присвистнул и привалился к перилам: — Я с трудом сдал пять. — Знаю, — сухо отозвался Ремус. — Я сдал шесть. А когда Лили подписалась на семь, мы подумали, что она окончательно сошла с ума. — Одиннадцать, — повторил Сириус. — Вчера она уничтожила крестраж, едва не сгорела в галлюцинациях теневой магии, а сегодня бодро пошла сдавать одиннадцать экзаменов? Ремус пожал плечом: — Сегодня и завтра. Она сказала, что по сравнению с её работой в Отделе Тайн — это как заполнять бумажки. Сириус моргнул: — Она не шутила? — Нет, Сириус. Это она проявила скромность. Сириус снова взглянул на закрытую дверь, потом провёл ладонью по лицу: — Надо было её остановить. — Мы бы её не остановили, даже если бы приковали себя цепями к двери, — пробормотал Ремус. — И к тому же, она наверняка усилила защитные чары. Они помолчали, стоя в пустом холле. — Это нормально, — медленно спросил Сириус, — одновременно гордиться своей, может быть, девушкой… и слегка бояться её? Ремус посмотрел на него с выражением: «Добро пожаловать в клуб». — Добро пожаловать в реальность рядом с Гермионой Грейнджер. Сириус застонал и уткнулся лбом в деревянную стойку лестницы: — Она даже не посмотрела на меня. — Она блокирует эмоции, — понимающе кивнул Ремус. — Жёстко. — Я должен был быть с ней вчера. — Ты будешь с ней в следующий раз. Сириус вздохнул: — Будет следующий раз, да? Ремус глубоко вдохнул: — Это же Гермиона. Конечно, будет. Они снова помолчали. Затем: — Одиннадцать экзаменов, — повторил Сириус, будто пытался убедить себя, что всё это не плод его лихорадочного сна. Ремус сочувственно похлопал его по плечу: — Надо начать заранее готовить поздравительное сливочное пиво. И, возможно, огнеупорный праздничный торт. Сириус торжественно кивнул: — А я лягу поспать. Пока она не вернулась. — Учишься, — одобрил Ремус, направляясь на кухню. — Чаю? — Только если подсыпать*. — А я разве когда-нибудь делаю иначе? *** Когда Гермиона вернулась домой из Министерства тем вечером, она не сказала ни слова. Прошла мимо них в гостиную с такой тихой достоинственной осанкой, будто балансировала целый мир на плечах — и бросала вызов гравитации: попробуй только соскользни. Мантия — безупречна, волосы — уложены идеально, лицо — пустое вежливым, но чужим выражением, за которым пряталась не учтивость, а Окклюменция. Щелчок замка её двери прозвучал как падение стены, выстроенной из чар и упрямства. Она больше не вышла. Сириус долго стоял в коридоре, теребя край рукава, чувствуя, как сердце застревает где-то между горлом и рёбрами. Стучать в этот раз он не стал. На следующее утро она снова исчезла до рассвета — на вторую часть экзаменов. Ни взгляда, ни приветствия, ни намёка на то, что она вообще была здесь. Лишь слабый запах мыла и пергамента в воздухе напоминал о её присутствии. Если бы Сириус не уловил скрип двери и лёгкий шорох подошв по полу, он мог бы подумать, что всё это ему просто приснилось. Когда они с Ремусом наконец спустились, искать её уже не имело смысла. Гермиона превратилась в неудержимую силу, спрессованную из цели и самоизоляции. Сириусу оставалось лишь надеяться, что она откроется им до того, как надломится под давлением, о котором не желала говорить. Так он вернулся к другому знакомому вызову — удерживать Ремуса Люпина на плаву в последние дни перед полнолунием. — Подушки взбиты, обогревальные чары наложены, камин растоплен, — бормотал он, расхаживая по гостиной с палочкой в одной руке и чайником в другой. — Осталась только литературная терапия. Ремус, устроившийся в углу дивана, закутанный в столько слоёв одежды, что напоминал модного пугала, прихлёбывал чай с серьёзностью человека, уверенного, что в чашке — последняя защита от краха. — Что на повестке дня? — хрипло спросил он. Сириус поднял толстую книгу с яркой обложкой и заголовком, обещающим всё самое ужасное и увлекательное: Оно, Стивен Кинг. — Эта что-то новое, — объявил Сириус, плюхаясь в кресло напротив и закидывая ногу на ногу. — Ну, для меня новое. В момент её выхода я был… несколько занят. Скажем, мою душу слегка погрызли. Ремус приподнял бровь: — Странный выбор для отвлечения. — Ну да ладно, — усмехнулся Сириус, раскрывая первую страницу. — Классика, между прочим. Ты же помнишь «Сияние»? У тебя тогда была целая фаза одержимости зловещими отелями. — Помню, как Лили орала на меня, когда я оставил ту книгу в детской. — Она думала, что это проклянет ребёнка. — В той книге был демонический малыш, Сириус. — Мелочи, — отмахнулся тот, устроившись поудобнее. — Тут клоуны, канализации и межпространственные монстры. Самое то перед сном. Ремус тихо фыркнул и закрыл глаза, позволяя голосу Сириуса обволакивать его, как ещё один слой шерстяного пледа. Предполнолуние в этот раз било сильнее обычного. Туман в голове не рассеивался даже днём. Но Сириус был здесь. А это что-то значило. И вдруг, совершенно неожиданно, Ремус произнёс: — Это… по-ностальгическому. Сириус оторвал взгляд от книги. — Прости, что не был рядом, — тихо сказал он. — Тогда. Во все эти полнолуния. Ремус снова открыл глаза. Уставшие. Но ясные. — У тебя не было выбора. — Мне всё равно надо было быть рядом, — голос Сириуса дрогнул, едва заметно. — Надо было найти способ. Что угодно лучше, чем проходить через это одному. Ремус долго молчал, глядя в кружку с чаем. Потом сказал: — Я хорошо научился делать вид, что не один. Сириус подался вперёд, локти на коленях. — Но ты был один. Ремус не ответил. И не нужно было. Они молчали, слушая треск огня и ту особую тишину, в которой прячутся воспоминания, слишком тяжёлые, чтобы их проговаривать вслух. Потом, будто почувствовав, что момент стал слишком острым, Сириус прочистил горло и поднял книгу. — Ладно. Глава первая. Шарики с подвохом. Ремус тихо хмыкнул и устроился поудобнее на подушках. — Вперёд, мистер Блэк. И Сириус начал читать. Он читал, пока чай не остыл, свет не потускнел, а Ремус не задремал под голос друга, в котором звучала гроза штата Мэн и намёк на чудовищ, прячущихся в сточных трубах. Потому что если Сириус не мог изменить прошлое, то хотя бы сделает настоящее — мягче. Теплее. А может, со временем, и Гермиона позволит им сделать то же самое для неё. *** — Думаешь, она успеет до восхода луны? — спросил Сириус, глядя на часы в гостиной. Стрелка медленно ползла к закату, и тени вытягивались по полу всё длиннее. Скоро нужно было спускаться вниз — до того, как Ремус потеряет контроль над телом, мыслями… именем. Ремус не ответил сразу. Он пил уже четвёртую чашку чая, сидел ссутулившись на диване, укутанный в плед, словно король, которого принудили к трону. И вдруг — прямо когда Сириус собрался сказать «давай подождём ещё пять минут» — открылась входная дверь. И Гермиона вошла. Она выглядела… иначе. Не только снаружи, хотя ветер и дождь оставили на ней следы: красные щёки, аромат лондонской копоти, чернил и магии. Нет, в ней изменилось что-то более глубокое. Плечи больше не были прижаты к ушам, взгляд — больше не колючий. Она снова была собой. Тёплой. Цельной. — Мерлин, — пробормотал Сириус. — Она светится. — Отлично, — бодро сказала Гермиона, сбрасывая плащ и кидая его на спинку кресла. — А я боялась, что опоздала к вам двоим. Ремус удивлённо моргнул. Сириус выпрямился. Гермиона расплылась в улыбке, отряхивая с кудрей последние капли дождя. — Ремус, я завтра могу сопровождать тебя в Хогвартс, если хочешь. Необязательно страдать шесть часов в поезде с сотней детей на сахарной передозе. Ремус вскинул бровь. — Откуда ты знаешь, что я хотел ехать на поезде? — Ты так и делал. В моё время, — пожала плечами она. — Хотя я и не понимала, зачем преподаватель… И тут она замерла. Её глаза расширились. А Сириус наблюдал, как осознание распускается на её лице, как медленное, тёплое рассветное сияние. — О, — прошептала она. — Что? — спросил Ремус. — Ты был только что после превращения, — сказала она, поражённо. — И всё равно сел в тот поезд… после полнолуния. Ты вызвал Патронуса. Прямо перед нами. Отогнал дементора, что зашёл в вагон, и всё это — едва стоя на ногах. В её голосе звучало восхищение. Почти благоговение. Она смотрела на него, как будто впервые видела его по-настоящему. Ремус смутился, опустил взгляд в чашку. — Ну… Я не мог позволить студентам остаться без защиты. Зная себя, я, скорее всего, просто никому не доверил бы справиться, если дементор и правда появится. — Ты не должен был этого делать, — прошептала она. — Я рада, что теперь всё будет по-другому. Повисла тишина. — Но Сайд-Алонг всё равно не хочу, — добавил Ремус с лёгкой улыбкой. — Слишком далеко сразу после трансформации. Лучше поездом. Гермиона чуть сникла, но кивнула. — Понимаю. Тогда я хотя бы отведу тебя на станцию. Аппарировать в одиночку после луны — не лучшая идея. А метро в таком состоянии ты точно не захочешь. Сириус будет с Гарри. — Хорошо. Только давай пораньше, до потока студентов. — Договорились. Сириус, наблюдавший всю сцену, будто случайно зашёл в спектакль посреди второго акта, хлопнул в ладони и встал. — Ладно, дети. Это было трогательно. Но время поджимает, и Лунатику пора вниз. Полнолуние ждать не станет. Он повернулся к Гермионе. — А ты будь хорошей сиамской кошечкой и сиди в своей комнате, ладно? Нам не нужен случайный конфликт между волком и незнакомым анимагом. Гермиона открыла рот, словно хотела возразить. Её взгляд скользнул к Ремусу — тот уже с трудом поднимался на ноги, бледный, морщась от боли. Слова застряли в горле. Она не была частью этой связи. Не сегодня. Её стены вновь чуть приподнялись. — Будьте осторожны, — только и сказала она. — Увидимся утром. И, не оглядываясь, поднялась по лестнице. Сириус смотрел ей вслед, ошеломлённо. — Что сейчас было? Ремус, опираясь на стену и медленно направляясь в подвал, покачал головой. — Она увидела кое-что позавчера, — тихо сказал он. — И, думаю, всё ещё пытается понять, что именно. Сириус нахмурился, следуя за ним. — Я думал, с ней всё в порядке. Ремус не ответил сразу. — Она снова функционирует, — произнёс он наконец. — А это не всегда одно и то же. И вместе они исчезли во тьме.