Как приручить анимага

Первое, что Гермиона ощутила, проснувшись, — отсутствие тепла. Она заморгала, всё ещё сонная, щурясь от света, пробивавшегося сквозь тонкие занавески в гостевом доме. Её рука наощупь скользнула по постели, инстинктивно ища то место, где Бродяга свернулся рядом с ней прошлой ночью. Пусто. У неё сжалось в животе. Гермиона резко села в постели — волосы растрёпаны, сердце колотилось так быстро, будто пыталось вырваться из груди, а мысли уже понеслись вперёд, перебирая один тревожный вариант за другим: он сбежал, его кто-то увидел, он превратился обратно и ушёл, Министерство уже всё знает… Поток паники оборвал тихий звук. Сначала лёгкое царапанье. Потом ещё одно. А затем — подозрительно характерный шорох, слишком бытовой, слишком… земной для всех тех катастрофических сценариев, которые она уже успела представить. Она нахмурилась, сбросила одеяло и осторожно спустила ноги на прохладный пол. Несколько шагов босиком — и она подошла к двери ванной и застыла на пороге. Бродяга — наследник Древнейшего и Благороднейшего Дома Блэк, самый разыскиваемый беглец страны — сидел в ванной в самой обычной собачьей позе и с выражением глубочайшей сосредоточенности занимался совершенно приземлённым делом. Гермиона молча уставилась на него. Через мгновение он поднял голову и посмотрел на неё в ответ. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. — Ты серьезно? — наконец тихо сказала она, скорее самой себе, чем ему. Бродяга замер, явно осознав, что у него появился зритель. Повисла короткая, неловкая пауза. Его уши слегка прижались назад, а взгляд стал откровенно недовольным — почти упрекающим, будто именно она нарушила все возможные правила приличия. Гермиона медленно закрыла глаза и мысленно хлопнула себя по лбу. Конечно. Сириус. Она в который раз задумалась, сколько же раз Мародёры злоупотребляли этой каламбурной шуткой в Хогвартсе. Вероятно, до тех пор, пока Ремус не пригрозил заклеить им рты ирисками из «Сладкого королевства». Но она ничего не сказала. Это было бы слишком. Слишком рано. — Я же спрашивала тебя вчера, не хочешь ли на улицу, — пробормотала она недовольно. Взгляд Бродяги был каноническим собачьим вариантом «пожал плечами». Очевидно, вчера — не хотел. Когда он закончил, он с неожиданной грацией выпрыгнул из ванны, встряхнул шерсть и с достоинством вышел из комнаты, будто только что не сделал ничего постыдного. Гермиона вздохнула — раздражённо, но без злости. Взмахнула палочкой, тихо произнеся: — Evanesco. Всё исчезло. На всякий случай она дополнительно наложила тщательное Scourgify. — Ну, — заметила она сухо, — по крайней мере, не на ковёр и не на одеяло. Бродяга, нисколько не обеспокоенный её тоном, уверенно направился к холодильнику и ткнул его носом. — Конечно, — пробормотала Гермиона, закатив глаза. — Теперь тебе и обслуживание в номер подавай. Она подошла, достала остатки еды и разогрела их взмахом палочки, поставив тарелку на пол. Он накинулся на еду как существо, изголодавшееся до предела — что, по сути, и было правдой. Гермиона поморщилась, наблюдая, как он с жадностью заглатывает пищу, — это вызывало неприятный комок в животе. Удивительно, как он не вывернул всё съеденное накануне. Мысленно она добавила в список дел: купить что-нибудь для его пищеварения — лёгкий тоник, чай для желудка, или хотя бы Пряник Против Расстройства, если удастся найти. Пока он ел, Гермиона медленно опустилась на пол и села напротив него, поджав ноги и прислонившись спиной к кровати. Она сложила руки на коленях. — Ладно, — тихо произнесла она. — Нам нужно поговорить. Но я бы очень хотела, чтобы ты не паниковал, не убежал и… — она запнулась, — не укусил меня. Бродяга не поднял головы. Не зарычал. Даже ухом не повёл. Но она знала — он слушает. — Я знаю, кто ты, — сказала она. Это подействовало. Он застыл, замер на полуслове, продолжая медленно жевать, с опущенной головой, но с внимательным, осторожным взглядом человека, который слишком долго ждал предательства. — Я знаю, что ты Сириус Блэк. Я знаю, что ты невиновен. Знаю, что Питер предал Джеймса и Лили. И знаю, что ты не хочешь причинить вред Гарри. Молчание. Сердце стучало у неё в ушах, будто барабан. — Я хочу помочь тебе, — добавила она мягко. — Я не собираюсь тебя сдавать. Обещаю. И в следующую же секунду всё изменилось. В воздухе всплеснула магия — резкая, необузданная. Очертания перед ней на мгновение размылись, словно реальность дрогнула. И вдруг её сорвало с места. Гермиону резко впечатало в стену. Воздух вырвался из лёгких коротким, беспомощным выдохом. Палочка вылетела из её руки и с тихим стуком покатилась по плитке. Перед ней стоял Сириус Блэк. Худой до болезненности, бледный, в рваной тюремной одежде, которая висела на нём почти как на вешалке. Его руки дрожали — от слабости, от напряжения или от чего-то гораздо более глубокого — но пальцы сжимали её плечо с железной, отчаянной силой. И глаза.Глаза были дикие. Покрасневшие. Голодные — и не только по еде. В них металась та напряжённая, опасная ярость человека, который слишком долго жил на грани и больше не уверен, где заканчивается угроза и начинается спасение. — Кто, чёрт возьми, ты такая? — прохрипел он. Голос был низкий, сорванный, будто горло давно отвыкло от человеческой речи. Слова давались тяжело, с хрипом, словно каждый звук приходилось буквально выталкивать наружу. Его дыхание было горячим, неровным, слишком близко к её лицу. От него пахло холодным воздухом, сыростью и чем-то затхлым — запахом долгих лет, проведённых в местах, где человеческая жизнь почти перестаёт быть жизнью. В его глазах не было ни капли тепла. Ни узнавания. Ни доверия. Только ярость — сырая, настороженная, как у загнанного зверя, который слишком долго жил в ожидании удара и теперь готов вцепиться первым. У Гермионы сердце подпрыгнуло к горлу, но она не вздрогнула. Не дёрнулась. Не попыталась достать палочку. Вместо этого она спокойно встретила его взгляд — твёрдо, без колебаний. — Ты пока не знаешь меня. Меня зовут Гермиона Грейнджер. Его хватка усилилась. — Я из будущего, — быстро проговорила она. — Из 2009 года. Моя молодая версия — лучшая подруга Гарри Поттера. Пожалуйста — я не враг. Сириус смотрел на неё, как на человека, у которого внезапно выросла вторая голова. Его всего трясло, он был натянут, как тетива, будто вот-вот лопнет. — Путешествия во времени в таких масштабах невозможны, — зарычал он. Гермиона коротко, горько усмехнулась: — Это то, во что Невыразимцы хотят, чтобы ты верил. Я работаю в Отделе Тайн. Поверь, я знаю. Но это не было запланировано. В Комнате Времени произошёл несчастный случай. И теперь… вот я здесь. Он не двигался. Не произнёс ни слова. Его пальцы всё ещё сжимали её плечо, но хватка больше не усиливалась — он просто держал её, будто проверяя, не исчезнет ли она, если отпустить. Сириус смотрел на неё. Жёстко. Прицельно. С той напряжённой, почти осязаемой яростью, которая появляется у людей, слишком долго живших в опасности. Его взгляд словно просеивал каждую деталь: лицо, волосы, выражение глаз, будто он пытался сложить её в какую-то известную ему картину — и никак не мог. В этом взгляде было слишком много всего сразу. Подозрение. Усталость. Осторожность. И ярость, которая всё ещё тлела где-то на поверхности, готовая вспыхнуть в любую секунду. Он не моргал. Просто смотрел. — Ты можешь быть Пожирателем смерти, — процедил он. — Могу, — спокойно согласилась она, хотя сердце всё ещё колотилось так, что отдавалось в висках. — Но разве Пожиратель знал бы, что Джеймс зачаровывал тебе чай, чтобы кружка начинала вопить, если в ней появлялся сахар? Потому что ты упрямо отказывался признаться, что любишь сладкое. Сириус моргнул. Едва заметно — но моргнул. — Или что ты читал Ремусу маггловские ужастики после полнолуний, — продолжила она, чуть тише, — потому что это было единственное, что хоть немного отвлекало его от боли. Его пальцы на её плече дрогнули. Хватка больше не была такой железной. — Или что ты носил Гарри на плечах по саду в Годриковой Лощине, когда ему едва исполнился год, — сказала она. — И пел ему… совершенно ужасные переделки песен Селестины Уорбек. Наступила пауза. Что-то мелькнуло в его глазах — быстро, почти неуловимо. Не ярость. Не недоверие. Что-то другое. В уголке его губ дёрнулась мышца. Гермиона с трудом сглотнула, ощущая, как пересохло горло. — Ты сам рассказал эти истории Гарри, — тихо сказала она. — Перед нашим пятым курсом. В 1995 году. Она выдержала его взгляд. Теперь её голос звучал мягче — но твёрже. — А в 1996 ты погиб, защищая его. Слова повисли между ними. — Я знаю это, потому что была там. Потому что видела, как ты сражался. Она глубоко вдохнула. — И потому что знаю: человек, который носил Гарри на плечах и пел ему глупые песни в саду… не заслуживал закончить жизнь так. Ты заслуживал гораздо большего. Он замер — едва уловимое движение, но она его заметила. А потом осел — не полностью, не сдавшись, но как человек, у которого больше нет сил всё это в себе держать. Его рука соскользнула с её запястья. Лоб опустился, упершись чуть выше её плеча. Он дрожал. — Я… ничего не понимаю, — прохрипел он. — Знаю, — прошептала она. — Я всё объясню. Просто… дай мне немного времени. Пожалуйста. Он ничего не ответил. Но и не отстранился. И в этой тишине — вымотанной, тяжёлой, но наконец-то безопасной — когда её сердце медленно возвращалось в нормальный ритм, а вес пережитого оседал между ними, Гермиона позволила себе крохотную, хрупкую искру надежды.

***

Прошла целая вечность, прежде чем Сириус хоть как-то пошевелился. Он всё ещё прижимался к ней, как человек, едва не захлебнувшийся — держался из последних сил, окутанный хрупким слоем неверия. Гермиона не торопила его. Но спустя несколько долгих минут, когда его дыхание выровнялось, а дрожь в теле слегка утихла, она осторожно подняла руку и коснулась его плеча. Он вздрогнул. Самую малость. Но этого хватило, чтобы напомнить — за плечами у него двенадцать лет в Азкабане, годы погони, голода, предательства. Доверие больше не было подарком. Это была рана, которая ещё не покрылась коркой. — Может… хочешь принять душ? — тихо предложила она. — В человеческом облике, я имею в виду. Это возымело эффект. Он моргнул, приподнял голову и посмотрел на неё с плоским, скептичным выражением. Гермиона попыталась улыбнуться — чуть, осторожно. — Я не говорю, что ты до сих пор пахнешь плесенью и эмоциональными травмами, но… — Она склонила голову. — Нет, вру. Именно это я и говорю. Хотя, возможно, это одежда. Или тот факт, что чистая шерсть не означает чистую кожу. Сириус выдохнул носом. Почти смешок. Почти. — Я могу выйти, пока ты будешь в душе, — добавила она. — Куплю тебе всё необходимое. Зубную щётку. Одежду, которая не будет выглядеть так, будто ты сбежал из Азкабана, вырываясь через кладбище. — Воодушевляюще, — прохрипел он, голос всё ещё хрипел, как гравий. Она пожала плечами. — Просто стараюсь быть точной. Он долго её изучал — словно решал, позволить ли ей уйти из поля зрения… или всё же на всякий случай придушить. Но в конце концов он сделал шаг назад. Первый. Потом второй. Пространство между ними медленно наполнялось хрупким воздухом и электрическим гудением неопределённости. — Ты вернёшься, — сказал он ровно. Не вопрос. Утверждение. Гермиона встретилась с ним взглядом. — Да. Вернусь. — И никого с собой не приведёшь? — Не приведу. — Даже… — Нет, — мягко, но твёрдо перебила она. — Ни Дамблдора. Ни Министерства. Даже не Ремуса. Сириус сжал челюсть, с трудом сглотнув. — Ремус думает, что я предатель. — Он пока не знает правды. Но узнает, — спокойно ответила Гермиона. — Мы всё исправим. Шаг за шагом. Он провёл рукой по волосам — длинным, спутанным, ещё слегка влажным после трансформации — и бросил взгляд на себя, словно только сейчас заметил, что всё ещё в поношенных тюремных лохмотьях, висевших на нём, как рваная штора. — Душ и правда не помешает, — пробурчал он с кривой гримасой. Гермиона кивнула и направилась к двери. — В ванной должны остаться чистые полотенца. Я соберу мусор и уничтожу остальные улики. Уже у выхода, с сумкой на плече, она обернулась. — Когда я вернусь, — сказала она, — мы поговорим. О Питере. О том, что будет дальше. Составим план. Сириус ничего не ответил. Только смотрел ей вслед — с недоверием, с усталостью, но уже не готовый напасть или убежать. Прогресс. Гермиона кивнула в последний раз, открыла дверь и вышла в коридор. За спиной послышался тонкий шум текущей воды. И впервые с момента прибытия в 1993 год Гермиона Грейнджер позволила себе поверить — всё может получиться.

***

Гермиона пережила войну. Пожирателей смерти. Горного тролля в школьном туалете. Но ничто из этого не подготовило её к покупкам одежды для тридцатичетырёхлетнего беглого волшебника с метаболизмом голодного волка и телосложением ходячего скелета с ПТСР. — Какой у него вообще размер? — пробормотала она себе под нос где-то между третьей и четвёртой вешалкой с мужскими свитерами в переполненном маггловском магазине рядом с Оксфорд-стрит. — «Скелет с плечами»? Она нахмурилась, держа в руках тёмно-серую толстовку, будто могла определить размер усилием воли. Помнила, каким высоким был Сириус — всё ещё был — но тюрьма забрала остальное. Мышцы. Массу. Тепло. В итоге она купила вещи нескольких размеров — на всякий случай. Удобные, нейтральные джемперы и толстовки без лишних надписей. Пару кофт на пуговицах. Трико с мягкой резинкой — на случай, если джинсы окажутся слишком жёсткими для кожи, ещё не оправившейся от запустения. Пару тёплых термокофт с длинными рукавами. Простое бельё, мягкие носки, шапку-бини, которую она изначально вовсе не собиралась брать, но почему-то задержала взгляд и подумала, что ему может понравиться. Дешёвые ботинки со шнуровкой. Кроссовки. И, конечно, туалетные принадлежности. Так много туалетных принадлежностей. Маггловская зубная щётка, паста, дезодорант. Гребень. Шампунь. Бритва — хотя вряд ли он пока захочет ей пользоваться. Гигиеническая помада. Она даже не знала, трескаются ли у него губы, но всё равно положила её в корзину. На всякий случай. Пакеты быстро заполнились и стали тяжелеть в руках. С ними, зажав ручки в обеих ладонях, она юркнула в узкий, грязноватый переулок между зданиями, где пахло сыростью и старым мусором. Там она остановилась, натянула капюшон пониже и наложила на себя мощное гламурное заклинание. Мир на секунду дрогнул, лицо стало другим — незаметным, непримечательным. И только после этого Гермиона Аппарировала к краю Косого переулка. С каждым шагом сердце колотилось всё сильнее. Она держалась в тени, сжала палочку в кармане, гламур активен, каждый нерв напряжён. Если Гарри уже был в «Дырявом котле» — если он здесь — один неверный поворот, и она могла бы влететь прямо в своего лучшего друга. Только… в его четырнадцатилетнюю версию. И что она скажет? «Привет, не обращай внимания — это всего лишь Гермиона из будущего, которой должно быть четырнадцать, но она случайно споткнулась во времени и похитила твоего крестного в образе пса, прежде чем он успел натворить глупостей. Может, по мороженому?» Нет. Она проскользнула в аптекарскую лавку, опустив голову, с полностью заученным списком в памяти. Питательные зелья. Тоники для костей и нервов. Сон без сновидений. Снадобья для желудка, крововосполняющее. Несколько лёгких успокоительных эликсиров, которые не затуманят разум Сириуса, но, возможно, немного снимут напряжение, гудящее под кожей. Она даже купила восстанавливающий бальзам от ожогов, вызванных холодом дементоров — хотя слово «Азкабан» вслух аптекарю не произносила. Когда она вернулась в гостиницу, руки у неё отваливались, а сердце бешено колотилось, будто она только что пронесла контрабанду через гостиную Волдеморта. Гермиона вошла — и застыла. Сириус сидел на краю кровати, завернувшись лишь в полотенце, наброшенное на бёдра. Чистый. Волосы были влажные, зачесаны назад, и выглядели темнее — теперь, когда в них не было ни следа засаленности. Кожа, всё ещё болезненно бледная, в мягком свете казалась уже не такой мертвенно-жёлтой. А татуировки — Мерлин, татуировки — извивались по груди и рукам чёткими линиями чёрных чернил. Руны, сигилы, древние защитные знаки. Роза ветров на одном плече. Что-то нордическое на рёбрах. Не азкабанские клейма. Эти были осознанными. Молодой Сириус. Бунтарь Сириус. Ей доводилось видеть лишь часть тех, что на груди, в своей временной линии. Однажды они выглянули из-под его мантии, когда он наклонился над кухонным столом в доме на Гриммо, смеясь с Роном. Тогда она не придала этому значения — просто мимолётный образ того, каким он мог бы быть. Но теперь? Теперь это были призраки жизни, которой он никогда не жил. Он всё ещё был измождён — слишком худ, с острыми ключицами, проступающими под кожей, и костлявыми запястьями, которые казались почти хрупкими. Но что-то всё же изменилось. В его глазах больше не было той пугающей пустоты. Там всё ещё оставалась усталость — тяжёлая, глубоко въевшаяся, как след долгих лет, проведённых там, где надежда почти не выживает. Но вместо холодной, бездонной пустоты теперь мелькали мысли, реакции, осторожная настороженность. Жизнь. Чуть меньше Азкабана. Чуть больше человека. Одежды заключённого нигде видно не было. Она не спросила. Скорее всего, в мусоре. Или уничтожена. И правильно. — Я, эм… — Она неловко прокашлялась, всё ещё стоя в дверях. — Надеюсь, подошло. Мне пришлось, ну, выбирать на глаз. Она поочерёдно передала ему пакеты. — Я ещё купила туалетные принадлежности. И зелья. Для восстановления, — указала она на меньший пакет. — Для желудка, питательные, для сна. Несколько магических средств для кожи. Ничего седативного, честно. Сириус молча принял пакеты, лицо оставалось непроницаемым. Но он кивнул — и этого было достаточно. Он скрылся в ванной. Гермиона села на край кровати и с облегчением выдохнула, позволяя тишине заполнить комнату. Через мгновение до её ушей донёсся шум воды — душ снова был включён. Двадцать минут спустя он вышел. Побрился. Полностью одетый. На нём был чёрный хенли и тёмно-серые спортивные штаны. Босиком, но выбрит, волосы — вытертые полотенцем — спадали чуть ниже подбородка. Кожа выглядела вычищенной до скрипа, щеки розовели, а губы были скривлены в выражении, близком к усмешке… или к гримасе. Гермиона улыбнулась. — Зубы почистил? — До кровоточащих дёсен, — прохрипел он, проводя рукой по волосам. — Спасибо за щётку. И за… всё остальное. Она кивнула, потом немного замялась. — Хочешь, я… постригу тебя? Он резко поднял взгляд. Она тут же подняла руки, словно в жесте миролюбия. — Только немного. Если хочешь. Он уставился на неё. А потом, наконец, наконец, уголок его губ дёрнулся. — Только если не сбреешь мне брови случайно. — Такое бывало? — О, я на собственном опыте понял, что Джеймсу нельзя доверять косметические чары. Гермиона рассмеялась. — Договорились. Сириус уселся на стул, который она перетащила от маленького письменного стола. Его плечи были сутулыми, ноги вытянуты неловко вперёд. Хенли облегал его слишком худощавую фигуру, рукава были закатаны выше локтей. Его руки — длинные, изящные, в шрамах — лежали в коленях, сжаты одна в другой, словно он не знал, куда их деть. С тех пор как она предложила, он почти не проронил ни слова. Лишь короткое «Ладно». И едва заметный кивок, как будто довериться ей с ножницами — или, в данном случае, с волшебной палочкой — было лишь чуть лучше, чем получить проклятие. Гермиона встала у него за спиной, сжала палочку в руке и глубоко вдохнула. Она не хотела спрашивать, когда он в последний раз стригся. Она была почти уверена, что ответ: «до Азкабана». Она с помощью заклинания создала перед ним зеркало — наполовину ради удобства, наполовину чтобы дать ему хоть какое-то чувство контроля, — и осторожно провела пальцами по его влажным волосам, разделяя пряди. Он напрягся под её прикосновением, но не отстранился. — Я научилась этому, пока мы были в бегах, — тихо сказала она, скорее чтобы заполнить тишину, чем по делу. — Когда за тобой охотятся Пожиратели смерти, не особо есть время, чтобы думать о салонов красоты. Он издал тихий звук — то ли смешок, то ли признак расстройства желудка. Она восприняла это как поощрение. Шёпотом произнеся заклинание, она начала аккуратно работать, срезая обтрепанные, неравномерные кончики. Волосы мягкими волнами опадали на пол. Она оформила линию вокруг ушей, подровняла затылок, но оставила длину такой, чтобы она ему подходила — всё ещё дикий, всё ещё Сириус, но уже не похожий на человека, вырвавшегося из могилы. Мешки под глазами всё ещё были заметны. Скулы — всё ещё впалые. Но когда Гермиона отступила назад, опустив палочку, он выглядел… Лучше. Менее лохматым, почти ухоженным. Она смахнула волосы с пола заклинанием и протянула ему один из питательных зелий с тумбочки. Он молча взял флакон, выдернул пробку и осушил его за два глотка, едва заметно поморщившись от вкуса. Остальные зелья она аккуратно расставила на прикроватной тумбочке. — Остальные — по твоему выбору. Здесь есть успокоительное, желудочный тоник, эликсир для восстановления мыслительных процессов. Не знаю, как они взаимодействуют друг с другом, так что не пей их все сразу. И не смей потом обвинять меня, если у тебя взорвётся желудок. Их взгляды встретились в зеркале — его глаза были усталыми, но живыми, внимательными. — Принято, — коротко ответил он. Она потянулась, чтобы отложить палочку, и её рука задела спинку стула. Он не вздрогнул. — Спасибо, — тихо сказал Сириус. Это была благодарность не только за стрижку. Она это понимала. И он знал, что она понимает. Но ни один из них не сказал больше. Гермиона лишь кивнула, обходя его и останавливаясь перед ним. — Пожалуйста. И впервые с тех пор, как она вытащила его из подворотни и предложила бутерброд, она увидела в его лице проблеск чего-то настоящего — не выживания, не подозрения, не апатии и не усталости.А благодарности. Нерешительной. Настоящей.

***

Не прошло и десяти минут, как Гермиона внутренне собралась. Именно этого момента она боялась больше всего. Она наблюдала за тем, как Сириус откинулся на спинку стула, волосы ещё влажные, чистая одежда лишь подчёркивала натянутость в его теле. Он выглядел как человек, застрявший между бурей и тенью, его взгляд метался между её лицом и палочкой, лежащей на тумбочке, будто он не знал, что предаст его первым. — Питер, — тихо сказала она. Его челюсть мгновенно напряглась, будто одно это имя было достаточно, чтобы натянуть в нём каждую струну. — Я знаю, где он. Сириус выпрямился. Всё его тело словно собралось в одну напряжённую линию. Когда он заговорил, голос был низким, острым, почти режущим. — Где? — В Норе. У Уизли. Он всё ещё там. Их дети ещё не вернулись в Хогвартс. Стул с грохотом отодвинулся назад. Сириус вскочил на ноги так резко, что тот едва не опрокинулся. — Тогда идём. Гермиона поднялась тоже — быстрее, чем он успел сделать второй шаг — и перехватила его у двери. — Нет. Он моргнул, словно не сразу понял, что она сказала. — Что? — Ты не пойдёшь со мной. На секунду в комнате стало тихо. Потом его лицо исказилось — не от удивления, а от чистого, кипящего возмущения. — Да ты спятила, если думаешь, что я позволю тебе пойти, а сам останусь здесь! — Сириус… — Нет! — рявкнул он, шагнув ближе. — Я провёл двенадцать лет, гния в том аду, наблюдая, как мир забывает обо мне. Я заслужил право прикончить этого ублюдка! — А если попытаешься, — резко перебила Гермиона, — то обеспечишь себе ещё двенадцать лет гниения! Слова повисли между ними, как удар. Он тяжело дышал — коротко, резко, будто каждый вдох давался с усилием. — Думаешь, мне есть до этого дело? — выдохнул он. — Должно быть! — закричала она, глаза сверкнули. — Потому что дело не только в тебе! — Ах, ну конечно. Давайте сделаем это про тебя, да? — усмехнулся он с презрением. — Загадочная девчонка-путешественница во времени с кучей ответов, но ни одного внятного! — Это про Гарри! — закричала она, голос дрогнул. — Всегда было про Гарри! Это заставило его замолчать. Гермиона шагнула вперёд, голос её дрожал теперь не от страха — от ярости. — В моей временной линии ты не убил Питера. У тебя был шанс — и ты его отпустил. Ради Гарри. Потому что Гарри попросил тебя сдать его. Потому что ты его любил. Сириус отшатнулся на полшага, будто она ударила его. Но она не остановилась. — Он живёт у жестоких родственников — у Дурслей. Ты знаешь, какие они. Ты знаешь. Он несчастен. Одинок. И если ты останешься беглецом — он продолжит быть один. Сириус смотрел на неё, грудь тяжело вздымалась, край ярости начал дрожать. Она видела это — его руки были сжаты в кулаки так сильно, что костяшки побелели. — Он нуждается в тебе. Я нуждаюсь в тебе, Сириус, — сказала она тише. — Потому что Волдеморт не мёртв. Не по-настоящему. Он создал крестражи. Он где-то там, он ждёт, чтобы возродиться. А я знаю, где они… Но я не справлюсь одна. Его выражение дрогнуло. Сначала — замешательство. Потом — отрицание. А потом, хуже всего — надежда. — Мне нужен ты, — тихо сказала она, но в её голосе не было ни тени сомнения. — Не беглец. Не тень, скрывающаяся в облике пса. Мне нужен ты на свободе — с очищенным именем. Сириус тяжело дышал, но не перебил. — Нам понадобятся союзники. Места, где можно укрыться. Ресурсы. Знания, к которым у нас не будет доступа, пока весь мир считает тебя убийцей, — продолжила Гермиона. — Пока ты для Министерства и для всех остальных — опасный беглый преступник. Она сделала короткую паузу, давая словам осесть. — Если мы хотим это изменить, твоё имя должно быть очищено. Её взгляд стал жёстче. — А для этого Питер должен остаться жив. Тишина повисла в воздухе, как сломанное заклятие. Сириус отвернулся от неё, прошёл к окну, стиснув руками волосы. Он что-то пробормотал слишком тихо, чтобы расслышать. Его плечи ссутулились, как бывает перед тем, как человек либо сломается, либо взорвётся. Мгновение он стоял неподвижно. Будто в нём столкнулись две силы — ярость, требующая немедленного действия, и холодная, беспощадная логика её слов. А потом… Он резко развернулся и ударил кулаком в стену. Глухой звук разнёсся по комнате. Штукатурка едва заметно осыпалась на пол. Гермиона не вздрогнула. Сириус стоял, опустив голову, плечи напряжены, дыхание тяжёлое и неровное. Его пальцы медленно сжались и разжались, словно он пытался унять дрожь, которая всё ещё проходила по руке. — Если он опять ускользнёт… — выдохнул он наконец, голос стал ниже, хриплее. В этих словах звучало не столько предупреждение, сколько страх — тот самый, который преследовал его двенадцать лет. Гермиона сделала шаг ближе. — На этот раз — нет, — мягко сказала она. Ещё одна тишина между ними. Сириус обернулся. Его выражение было словно вырезано из чего-то острого. Голос стал тише, но не менее надломленным. — Как же я ненавижу, что ты права. — Поверь, мне самой это совсем не по душе. И на одну невыносимую секунду она увидела на его лице всё: тяжесть, боль, ярость, сдавленную кожей. Он выглядел потерянным. Одновременно юным и старым. Человеком, которого держали в клетке так долго, что сама свобода казалась обманом. Гермиона шагнула вперёд почти не думая — движение получилось слишком привычным, слишком естественным. Она обняла его, лишь на секунду, но уже в следующее мгновение замерла. Слишком поздно осознав. Это был не тот Сириус, который знал её. Этот Сириус не помнил её голоса, не знал, что она всегда обнимает людей, когда те выглядят так, будто держатся из последних сил. Для него она была почти незнакомкой — странной девушкой, которая каким-то образом знает слишком много. Он не доверял ей. Не по-настоящему. И уж точно не привык к тому, что кто-то к нему прикасается. — Прости, — быстро сказала она, неловко отстраняясь. — Я… Но прежде чем она успела договорить и окончательно отступить — Одна рука, немного напряжённая и явно не знающая, что именно делать, осторожно похлопала её по спине. Раз. Короткая пауза. Два. Жест получился немного угловатым, почти неуклюжим — как будто он вспоминал, как вообще это делается. — Эм… спасибо, — пробормотал Сириус. Голос звучал так, будто утешение расстроенных девушек никогда не входило в список его жизненных навыков. Гермиона невольно улыбнулась — самой крошечной, почти незаметной улыбкой — и всё-таки сделала шаг назад, поправляя рукава джемпера, чтобы чем-то занять руки. — Пожалуйста. Он посмотрел на неё тогда. В его взгляде всё ещё жила настороженность — она никуда не исчезла. Слишком многое случилось, чтобы доверие появлялось мгновенно. Но теперь там было и что-то другое. Неуверенная, едва заметная искра. Почти доверие. И, возможно, самое начало веры.