Как приручить анимага

Позже тем же днём Гермиона сидела на краю кровати, волосы были небрежно закручены в пучок, а колпачок от пера зажат в зубах. Перед ней был развернутый лист пергамента — пока ещё пустой, вызывающе пустой, — но в голове письмо уже почти сложилось. Сириус метался по комнате, как загнанный пёс, босиком, всё ещё в той самой светлой рубашке и спортивных штанах, которые она ему выбрала. Бормотал себе под нос, не в силах успокоиться. — Ты серьёзно думаешь, что это сработает? — язвительно спросил он. — Письмо? Гермиона не ответила сразу. Она лишь тихо вздохнула, макнула перо в чернила и, склонившись над столом, начала писать — ровно, аккуратно, как будто каждое слово уже давно было выверено в её мыслях. «Уважаемый мистер Уизли, Вы меня не знаете. И, уверяю вас, так даже лучше. Прошу лишь об одном: не отбрасывайте это письмо как нелепость, какой бы странной ни показалась его суть. Иногда именно самые невероятные вещи оказываются правдой. Вы служите в Министерстве. А значит, знаете, насколько опасной может быть даже малейшая небрежность.» За её спиной тихо скрипнула половица. Сириус уже некоторое время ходил по комнате — от окна к двери, от двери к столу — беспокойно, словно запертый зверь. — Честно, — сказал он, останавливаясь. — Ты правда думаешь, он это прочтёт и скажет: «Ну конечно. Пожалуй, стоит арестовать семейную крысу»? Гермиона никак не отреагировала. Перо продолжало скользить по пергаменту. «В вашем доме уже много лет живёт крыса. Более десяти. Двенадцать, если быть точной. Не находите ли вы это странным? Обычная крыса редко живёт дольше трёх лет.» Сириус коротко усмехнулся — сухо и без веселья. — Мы теряем время, — сказал он. — Нужно просто пойти туда. Я сам его схвачу. Оглушающее заклинание — и дело сделано. Гермиона продолжала писать, словно его слова были всего лишь шумом ветра за окном. «По некоторым сведениям, Питер Петтигрю — да, тот самый — был незарегистрированным анимагом. И, по странному совпадению, его анимагическая форма — крыса.» Только после этого она подняла глаза. — А если ты ошибаешься? — спокойно спросила она. — Если Рон не дома? Если он взял крысу с собой? Если миссис Уизли поднимет тревогу? Если тебя кто-нибудь увидит? Сириус резко выдохнул. Гермиона продолжила, чуть тише, но не менее твёрдо: — И не забывай про защитные чары. Их старший сын работает в Гринготтсе — он разрушает древние проклятия. Можешь представить, какие охранные заклинания стоят вокруг их дома. Ты окажешься в Азкабане быстрее, чем успеешь достать палочку. Ноздри Сириуса едва заметно дрогнули. — Если мы будем медлить, — глухо сказал он, — он снова исчезнет. — Именно поэтому мы должны действовать осторожно. Она вновь опустила взгляд на письмо и продолжила писать, уже медленнее, тщательно выводя строки. «Можете ли вы оказать мне одну небольшую услугу? Пожалуйста, незаметно поместите вашу семейную крысу в клетку с чарами, блокирующими анимагическую трансформацию, и передайте её в Отдел по надзору за соблюдением магического законодательства для проверки. Если это всего лишь крыса — никто не пострадает, разве что вы испытаете несколько минут недоумения. Но если это не крыса… если это действительно Питер Петтигрю…тогда, полагаю, перед Министерством возникнет немало весьма серьёзных вопросов. P.S. Если это Питер, проверьте его левое предплечье. Тогда вы поймёте, зачем всё это было нужно. Мне бы очень хотелось узнать, что он скажет под действием сыворотки правды. P.P.S. Сириус Блэк никогда не получал суда. Это несложно проверить в архивах Министерства.» Она поставила изящную, но анонимную подпись, взмахнула палочкой, быстро просушивая чернила. — Готово. Сириус тихо фыркнул. — Ты всерьёз думаешь, что Артур Уизли прочитает какое-то анонимное письмо — и послушается? Гермиона не ответила сразу. Она медленно поднялась из-за стола, аккуратно разгладила пергамент пальцами и только потом повернулась к нему. Письмо она держала обеими руками — не как улику, а как нечто хрупкое, требующее осторожности. — Он человек Министерства, — сказала она спокойно. — И при этом человек… любопытный. Сириус скептически изогнул бровь. Гермиона продолжила, уже увереннее: — Он работает в Отделе по борьбе с неправомерным использованием маггловских артефактов. Его работа — замечать вещи, которые не сходятся. Вещи, которые другие пропускают мимо глаз. — Она слегка пожала плечами. — Представь, сколько странностей он уже видел. Проклятые тостеры, которые пытаются укусить хозяина. Чайники, из которых вылетают летучие мыши. Садовые гномы, зачарованных так, что они неделями стоят неподвижно, притворяясь украшениями.— В уголке её губ мелькнула слабая тень улыбки. — Людей вроде него учат одному: если что-то выглядит странно — значит, стоит присмотреться.— Она подняла письмо чуть выше. — Я не прошу его сразу поверить. Мне это и не нужно. — Достаточно одного сомнения. Если направить мысль в нужную сторону… если просто посадить маленькое зёрнышко… — Её голос стал почти мягким.— Он сам захочет узнать правду. Сириус повернулся к ней, лицо потемнело. — А если они проигнорируют это? — Не проигнорируют. — Ты ставишь на это всё. Гермиона встретила его взгляд — твёрдо, спокойно. — Я ставлю на то, что Артур Уизли любит свою семью, доверяет своей интуиции и достаточно умен, чтобы почувствовать, что что-то здесь не так. Сириус не стал спорить дальше. Но и убеждённым не выглядел. Гермиона слабо ему улыбнулась, взяла палочку и накинула на лицо чары-иллюзию, словно вторую кожу. — Я пойду на совинную почту в Косом. Там меньше шансов, что письмо свяжут со мной. Сириус выдохнул носом, скрестив руки. — Просто... будь осторожна. — Я всегда осторожна, — ответила она. И, прежде чем успела сдержаться, добавила чуть тише: — Кто-то должен быть. Глаза Сириуса едва заметно дрогнули. Они больше ничего не сказали.

***

Гермиона быстро шла по тёмным переулкам у окраины Косого переулка, прижимая к боку зачарованный конверт, спрятанный под рукавом плаща. Камни мостовой были влажными после ночного тумана, и шаги её звучали глухо, почти бесшумно. Её лицо скрывала тщательно наложенная иллюзия: лёгкие веснушки, бледно-серые глаза, чуть крупноватый нос, небрежно стянутые в хвост тусклые волосы. Ничего запоминающегося. Обычная курьерша, выполняющая поручение неизвестного клиента. Именно на это она и рассчитывала. Она свернула за угол и нашла то, что искала — Совиную почту. Облупившийся деревянный ящик, вмурованный в крошащуюся кирпичную стену позади давно закрытой аптекарской лавки. Вывеска над дверью давно выцвела, а стекло витрины покрывал слой пыли, будто сюда не заглядывали годами. Гермиона на мгновение огляделась. Переулок был пуст. Тогда она быстро вытащила конверт и опустила его в узкую щель. Письмо исчезло в темноте ящика. Оно будет отправлено анонимно: без подписи, без обратного адреса, без следов магии, которые можно было бы отследить. Просто ещё одно странное письмо, доставленное совой. Гермиона закрыла крышку и тихо прошептала ключевую фразу. Замок мягко щёлкнул. Когда она подняла крышку снова — внутри уже ничего не было. Письма больше не существовало. Она медленно выдохнула, только теперь позволив плечам немного опуститься. Всё. Сделано. Развернувшись, Гермиона направилась обратно к постоялому двору, плотнее запахивая плащ и стараясь не позволять воображению разыграться. Слишком много вариантов. Артур Уизли, который устало откладывает письмо в сторону, решив, что это чей-то глупый розыгрыш. Молли, сжигающая его в камине, даже не дочитав до конца. Рон, который смеётся над странным предупреждением, пока Короста лениво чистит лапы на подоконнике. Или хуже. Короста, исчезающая посреди ночи, пока все спят. Гермиона сжала пальцы в кулак под тканью плаща. Но больше всего она думала не об этом. Она думала о Сириусе. О том, как он остался в комнате, пытаясь не ходить из угла в угол, пытаясь выглядеть спокойным — и всё равно выдавая себя каждым резким движением, каждым напряжённым вдохом. Он ждал. С яростью, которая не исчезла — лишь ушла глубже, под поверхность.Тихая. Сдержанная. Но готовая вспыхнуть в любой момент.

***

Когда она вернулась в постоялый двор, Сириус сидел на кровати, заложив руки за голову, уставившись в потолок, будто тот задолжал ему дуэль. — Ну? — спросил он. — Всё сделано, — ответила Гермиона, бросив сумку на пол. Он кивнул. Но челюсть его была сжата, а нога нервно отбивала ритм о раму кровати. Гермиона села рядом. Близко, но не слишком. — Он это сделает, — сказала она, больше себе, чем ему. — Артур не проигнорирует крысу, прожившую в его доме двенадцать лет. Особенно если письмо намекает на то, что Министерство могло допустить ошибку в процедурах. Сириус издал странный звук — наполовину усмешку, наполовину вздох. — Надеюсь. Потому что если Питер снова ускользнёт… — Он не ускользнёт, — тихо сказала она. — Не ускользнёт, Сириус. Не в этот раз. Но даже произнося это вслух, она невольно сжала пальцы в кулаки. Потому что дело было не только в доверии к Артуру. И не только в справедливости — или в том, насколько тщательно она выверяла каждое слово в письме, стараясь, чтобы оно звучало достаточно разумно, чтобы его не выбросили, и достаточно тревожно, чтобы его всё-таки прочитали до конца. Она слишком хорошо понимала, на какой грани сейчас стоит. Это была тонкая, почти невидимая линия — острый, как лезвие, край между возможностью всё исправить… и шансом снова потерять всё.

***

В комнате пахло несвежим чаем и лавандовым мылом. Рассвет подкрался незаметно — серый, ленивый. Гермиона проснулась с затёкшей шеей и тяжестью у бедра. Бродяга. Он снова свернулся калачиком рядом с ней — на этот раз без всякого предупреждения. Его большая чёрная голова тяжело покоилась на её укрытом одеялом бедре. Дыхание было глубоким, неровным, словно сон никак не мог стать по-настоящему спокойным. Похоже, где-то посреди ночи он перебрался сюда с узкого спального мешка, который она для него сотворила. В человеческом обличье он упрямо отказывался ложиться на одну кровать с ней — будто между ними существовала невидимая черта, которую он не решался переступить. Гермиона осторожно, медленно высвободилась из-под его головы, стараясь не разбудить. Бродяга недовольно пробурчал сквозь сон, потянулся — длинно, с хрустом, похожим на скрип старой двери. Он не стал сразу превращаться обратно. Только лениво приоткрыл один сонный глаз из-под лапы, посмотрел на неё и, тяжело вздохнув, растянулся на боку. По правде говоря, никто из них толком не спал. Сириус ворочался почти всю ночь, словно сражаясь с чем-то, чего Гермиона не могла ни увидеть, ни отогнать. От зелья сна без сновидений он отказался резко, почти зло — короткое «Никаких зелий», и разговор был окончен. Около трёх часов ночи он вдруг поднялся и обратился в свою анимагическую форму — возможно, просто чтобы уйти от воспоминаний, спрятаться в инстинктах зверя. Стать кем-то другим. Пусть даже всего на несколько часов. Теперь, когда письмо было отправлено, а ответа всё ещё не было, они словно зависли между двумя моментами. Застряли. В ожидании. Нервы тянулись под кожей, как туго натянутые струны. Наконец пёс снова преобразился. Шерсть растворилась, сменившись кожей; магия коротко вспыхнула в воздухе, как тихая искра. Сириус сел на краю кровати и медленно потянул затёкшие руки. Волосы были растрёпаны, рубашка съехала с одного плеча, лицо оставалось усталым — но в его глазах появилось что-то новое. Внимание. Настороженность. И напряжённое ожидание, будто он прислушивался к миру за стенами комнаты. — Можно кое-что спросить? — хрипло сказал он, потирая затылок. Гермиона подняла взгляд от одеяла, которое как раз складывала. — Конечно. Сириус неопределённо жестом указал на неё: — Ты сказала, что знала меня. В своём… будущем. Или прошлом. Как? — спросил Сириус. Гермиона на мгновение замялась. Она опустила взгляд, словно перебирая в памяти события, которые всё ещё казались слишком странными, чтобы произносить их вслух. Затем медленно села на край кровати, поджав под себя ноги. Она сказала осторожно, будто проверяя каждое слово: — У тебя был… довольно безумный план. Поймать Питера в Хогвартсе. Она подняла глаза на Сириуса и добавила чуть тише, с едва заметной тенью улыбки: — Кстати, он не сработал. По её словам, Сириус действительно проникал в Хогвартс — не один раз. Сначала это выглядело как отчаянная охота: тайные проникновения, попытки подкараулить крысу, постоянная слежка. Но всё только запутывалось сильнее. В конце концов всё вылилось в хаос — она, Гарри и Рон гнались за Коростой через школьный двор, а затем крыса нырнула под корни Гримучей Ивы — в старую полуразрушенную Визжащую хижину. Именно там они и нашли его. Она призналась почти извиняющимся тоном, что в тот момент он выглядел… не лучшим образом. Измождённый, дикий, отчаянный. Гарри был уверен, что перед ним убийца. Настолько уверен, что попытался напасть. Но затем появился Ремус. С его приходом всё начало складываться в единую картину. Вскоре появился и Питер — настоящий, живой. Тогда, сказала Гермиона, правда наконец всплыла наружу: кто предал Джеймса и Лили, кто инсценировал собственную смерть, кто двенадцать лет прятался под чужой крышей. Питер был у них. Она замолчала на секунду, прежде чем продолжить, и её голос стал тише. Но всё разрушила полная луна. Они забыли о ней — забыли о том, что Ремус в ту ночь не принял зелье. Когда луна поднялась, он превратился. Сириус пытался удержать его, отвлечь, не дать ему ранить никого из них. Вся сцена превратилась в беспорядочную схватку — крики, заклинания, темнота. И в этой суматохе Питер сбежал. После этого Сириуса снова схватили. Дементоры нашли его у озера. Министерство не стало слушать объяснений — его просто приговорили к Поцелую. Она подняла глаза на Сириуса и сказала тише: — Но мы с Гарри использовали Маховик Времени. Сначала он увидел на другом берегу озера фигуру, вызывающую невероятно мощного Патронуса, который разогнал дементоров. Тогда он подумал, что это его отец. Но когда мы вернулись назад во времени, он понял, что это был он сам. Пока дементоры окружали нас прежних, Гарри вышел на берег и вызвал Патронуса снова — уже зная, что сможет это сделать. Предполагаю, что в этот момент он вспоминал мгновение, когда ты предложил ему жить вместе… как семья. — она на секунду замялась. — После этого мы пробрались в замок. Поднялись на Астрономическую башню, где тебя держали. И помогли бежать. Она закончила почти спокойно: — Ты улетел на гиппогрифе. На Клювокрыле. И после короткой паузы добавила тихо: — Вот так мы тебя тогда спасли. Дважды. Повисло долгое молчание, что было понятно. Кто в здравом уме спокойно воспримет эту информацию. —Спасибо, — он сказал это еле слышно, так, будто в комнате был кто-то еще. У неё сжалось горло. Вот в чём было дело с Сириусом — он мог быть безрассудным, вспыльчивым, наполовину диким, склеенным из ярости и воспоминаний. Но когда он что-то чувствовал, когда говорил от сердца — это звучало с ошеломляющей честностью. Без фильтра. Без прикрас. Будто истина у него просто не умела прятаться за зубами. — Не стоит, — мягко ответила она, голос задрожал. — К тому же… я была тебе должна. Он нахмурился. — Ты бы умер за Гарри, — сказала она. — Ты и умер. В конце пятого курса. Его челюсть дрогнула, но он не перебил. — И до этого, — продолжила она, тише, — ты отдал Площадь Гриммо Ордену. Сражался изо всех сил, даже когда был заперт в доме, который ненавидел, среди призраков, проклятий и людей, которые не всегда тебе верили. Сириус отвёл взгляд, глаза потемнели. — Большинство воспоминаний о тебе у меня — с того лета, — сказала она. — Перед пятым курсом Гарри. Ты был шумным, злым, безрассудным… но ты был и добрым. Шутил, когда нам было не до смеха. Создал для нас место, где мы могли быть собой. И ты слушал, даже когда никто больше не хотел. Между ними растянулась тишина — но уже не натянутая. Она стала мягче. Истёртая усталостью. Наполненная чем-то другим — чем-то вроде понимания. Гермиона медленно встала, отряхивая рубашку, двигаясь спокойно, не спеша. — Я пойду, — сказала она, глянув в окно. — Нужно еды купить. Может, прокрадусь в Косую аллею, возьму «Ежедневного Пророка». Хотя вряд ли там уже будет что-то — Артур только утром получил письмо — но… Сириус кивнул, опершись на руки, и морщины на его лице вдруг стали глубже. — Возьмёшь бекон? Гермиона фыркнула, усмехнувшись: — Приоритеты у тебя в порядке, по крайней мере. Как по команде, его живот громко и предательски заурчал. Он даже не притворился, что ему стыдно. Она схватила сумку с кресла, пальцы привычно скользнули по потёртому кожаному ремню. — Я скоро, — сказала она. Он не стал возражать. Не предложил пойти с ней в облике пса. Не стал требовать объяснений, что она будет делать, если её кто-то заметит или если в «Пророке» напечатают что-нибудь опасное. И именно это — больше всего — говорило о том, насколько близко к краю он всё ещё стоит. Она дошла до половины пути к двери, когда он снова заговорил: — Гермиона? Она обернулась. Он смотрел на неё, взгляд был непроницаемым, но уже не пустым. Там было что-то. Невысказанное. Надорванное. Вопрос, не ставший словами. Надежда, которой он не смел по-настоящему поверить. — Будь осторожна, — сказал он. Она кивнула, чувствуя, как что-то сжимается в груди: — Всегда. И затем, со щелчком задвижки, она вышла в коридор и растворилась в утренней дымке — оставив позади мужчину, который когда-то умер ради мальчика, которого любил, и который, возможно, теперь впервые получил второй шанс на жизнь.

***

Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Сириус остался стоять в тишине, долго прислушиваясь к отдаляющимся шагам Гермионы в коридоре. Он смотрел в ту точку, где она стояла всего несколько секунд назад, словно её отсутствие оставило после себя тень. Гораздо проще было метаться. Проще было рычать, спорить, швырять саркастические реплики как проклятия — лишь бы всё продолжало двигаться и не было времени осесть. Но теперь, в тишине, всё начинало погружаться внутрь. Слишком быстро. Слишком глубоко. Он опустился в кресло у маленького стола, локти уперлись в колени, пальцы сцепились за шеей. Маховик времени. Чёртов маховик времени. В тринадцать лет. Он издал безрадостный смешок, который надломился на полуслове. Конечно, у неё он был. Гермиона Грейнджер — умная, упрямая, пугающе способная даже в детстве. Он видел её перед собой — сутулящуюся над слишком большим количеством книг, с нахмуренными бровями, спасающую мир до наступления комендантского часа. «Ты спас меня», — сказала она. — «А теперь я спасла тебя». И эта память — та, которой у него не было, но которая у неё была — ударила сильнее, чем он ожидал. Дементоры не оставили ему почти ни одного ясного воспоминания. Смех Джеймса, мягкий свет в глазах Лили, тяжесть младенца на руках — всё это существовало теперь лишь размытыми тенями, словно рисунки, по которым прошёлся холодный дождь. Образы всплывали и тут же растворялись, не давая за них ухватиться. Но сейчас, сидя в комнате, где воздух больше не пах гнилью, сыростью и отчаянием, где не было шёпота дементоров за стеной, Сириус вдруг остро ощутил другое — тяжесть в груди. Давление, медленно нарастающее, странное и непривычное. Кто-то боролся за него, когда он сам уже не мог. Кто-то вернулся во времени — ради него. Сириус опустил голову в ладони. В Азкабане он мечтал об оправдании бесчисленное количество раз. Мечтал так часто, что эти фантазии давно стали привычнее реальности. Он представлял, как врывается в Министерство, палочка в руке, голос громкий и уверенный, выкрикивающий правду перед всем залом. Но всякий раз эти мечты заканчивались одинаково. Предательством. Тишиной. Или ледяным прикосновением дементора, который гасил всё ещё до того, как он успевал договорить. А потом появилась она. Эта девушка — нет, уже женщина. Которая знала всё. Знала его. Знала вещи, о которых он сам не говорил никому с тех пор, как ему был двадцать один год. Словно кто-то собрал разбросанные осколки его имени — предателя, убийцы, безумца — и вдруг увидел в них что-то другое. Что-то, достойное спасения. И самое странное — она его не боялась. Даже после того, как он прижал её к стене. Даже после того, как она увидела, каким он может быть — рычащим, взбешённым, опасным, больше похожим на дикого зверя, чем на человека. Она просто… обняла его. И, пожалуй, именно это оказалось самым трудным. Объятие. Он до сих пор не знал, что с этим делать. Его так никто не касался больше десяти лет. С тех пор, как Джеймс однажды хлопнул его по спине и со своей обычной лёгкостью сказал: «Ты же знаешь, ты мне как брат. Мы семья». Мы семья. Сириус всё ещё машинально тёр затылок — в том месте, где её руки сомкнулись у него за спиной. Словно пытался понять, что именно он тогда почувствовал. Потому что это не было ни долгом. Ни жалостью. Это было… что-то другое. Он медленно выдохнул и откинулся на спинку стула. Потрескавшийся потолок над головой не давал ответов. Как он вообще должен жить в этом мире? Он не был исцелён. Он не был цельным. Он держался лишь на упрямстве, ярости и привычке выживать. Он больше не был тем человеком, которого она помнила. И уж точно не был тем крёстным, которого заслуживал Гарри. Но, может быть… Может быть, однажды он всё-таки сможет им стать. Если всё получится. Если Питера поймают. Если Министерство поверит. Если ему вернут имя. Если… Слишком много «если». И каждое из них держалось на странной, почти невозможной вещи — на вере одной девушки в то, что будущее может быть другим. Сириус провёл пальцами по волосам и поднялся. Медленно подошёл к окну. Переулок за трактиром был пуст. У мусорного бака копошились вороны, лениво перебрасываясь обрывками бумаги. Небо оставалось серым — тем самым унылым летним небом, которое никак не может решить, будет ли дождь или жара. В стекле он поймал собственное отражение. Слишком худой. Тёмные круги под глазами. Тюремные татуировки едва скрыты рукавами рубашки, которую выбрала Гермиона. Но всё же… Чище. Менее потерянный. Почти человек. Сириус опёрся ладонью о раму и тихо, почти неслышно, сказал в пустую комнату: — Только не облажайся. Кого именно он имел в виду — себя или Гермиону — он и сам не знал.