Дом там, где ты

Глава 10. Тринадцатое сентября. 13 сентября. Среда. Гермиона проснулась от собственного крика. Вся в поту, с бешено колотящимся сердцем, она вскочила с кровати, хватая ртом воздух. Ей уже давно не снились кошмары. Годы терапии, годы работы над собой, годы, когда она училась жить заново ради Эда, — всё это почти стёрло ночные ужасы. Но сегодня они вернулись. Во сне она видела мёртвых. Гарри с пустыми зелёными глазами, распростёртый на камнях Хогвартса. Пенси, беременную, истекающую кровью, тянущую к ней руки. Эдварда — её тигрёнка — безжизненного, холодного. И Драко. Драко, который смотрел на неё остекленевшим взглядом и шептал: «Ты не спасла...» А над всем этим хохот Беллатрисы. Её хриплый, безумный смех разрывал барабанные перепонки. — Ты не достойна любви! — кричала она, кружась в каком-то дьявольском танце. — Все, кого ты любишь, умрут! Смотри! И дальше — смерть родителей. Сцены сменяли друг друга, как в калейдоскопе: то автокатастрофа, которую Гермиона наблюдала со стороны, не в силах крикнуть, не в силах остановить машину, не в силах даже пошевелиться. То их убивали Пожиратели смерти во главе с Волан-де-Мортом, а Беллатриса хохотала и указывала на неё пальцем: — Смотри, грязнокровка! Это ты виновата! Это ты принесла им смерть! Ты никогда не будешь счастлива! Ты будешь жить в этой агонии боли до конца своих дней! Гермиона вскочила с кровати. Её всю трясло. Боль была невыносимой — душа разрывалась на части, сердце будто резали острым кинжалом, не переставая. Дрожь шла по всему телу, как электрический разряд, руки тряслись, зубы клацали друг о друга. Она почти бегом бросилась в ванную, задыхаясь, хватаясь за стены. Трясущимися руками открыла воду, умылась. Холодная вода обожгла лицо, но не принесла облегчения. — Да что же это такое? — прошептала она, глядя на своё отражение. — Что со мной происходит? Мне уже давно не снятся кошмары, не было панических атак. Почему сегодня? Почему сейчас, когда я так счастлива и... влюблена? Она запнулась на последнем слове, и оно отозвалось новой волной боли. «Мне что, нельзя быть счастливой? Нельзя любить? Каждый раз, когда я позволяю себе расслабиться, когда открываю сердце, мир напоминает, что я не имею на это права». Судорожно размышляя, она пыталась выровнять дыхание — не получалось. Лёгкие сжимались, воздуха не хватало. Трясущимися руками, задыхаясь, она открыла зеркальный шкафчик над раковиной, достала успокоительное, которое когда-то принимала каждый день, а потом перестала — потому что Эд научил её улыбаться. Она нагнулась над раковиной, выпила таблетку, поставив руки по обе стороны раковины, опустив голову. — Я и так закрылась ото всех, — прошептала она, обращаясь к стекающей воде. — Боялась быть счастливой, боялась любить. Потому что любовь — это боль. Любовь — это страх потерять. А я уже потеряла. Всех. Родители, Сириус, Фред, Тонкс, Люпин... Сколько их? Сколько тех, кто ушёл? И каждый раз я думала: а почему не я? Почему я осталась, а они нет? — шептала Гермиона срываясь на истерику, но не выпуская слёзы. Она начала считать, пытаясь избавиться от панической атаки: один — вздох, два — выдох, три — вздох, четыре — выдох, пять... И осознание пронзило голову словно острым ножом. Гермиона медленно подняла голову и посмотрела на себя в зеркало. Мокрое, бледное, больное лицо. Глаза — пустые, безжизненные, с красными прожилками. Она выглядела так, будто её вынули изнутри. Будто она мертвая, ходячий мертвец. «13 сентября, — набатом прошибло сознание. — Сегодня 13 сентября». Боль накрыла снова — такая сильная, что слёзы ещё сильнее подступили к горлу. Но она не позволила им пролиться. Она никогда не плакала. Не при посторонних, не при Гарри, не при Пенс, не при Эде. И сейчас — не время. Она снова начала глушить боль в себе. Бороться с ней. Закрываться. Как умела. Как училась все эти семь лет. На автомате она приняла душ. На автомате оделась — джинсы, свитер, всё тёмное, незаметное. Взяла телефон — 6:30 утра. На автомате, как сомнамбула, спустилась вниз, дошла до кухни, сварила кофе и налила его в большую термокружку. Телефон завибрировал. Она включила его и увидела сообщение. Дракоша: Доброе утро, моя вишенка, моё солнышко. Думаю, ты ещё спишь, но когда проснёшься — это сообщение заставит тебя улыбнуться. Я сейчас немного поработаю с бумагами и приду к вам, часикам к десяти. Не могу дождаться, когда увижу тебя. Ты — первая мысль, с которой я проснулся. И знаешь что? Это лучшая мысль за последние семь лет. Сладких снов, Львёнок. Скоро буду. Она посмотрела на экран безразличным взглядом, стиснув зубы. Ни улыбки, ни тепла. Только глухая стена, которой она отгородилась от мира. Оставила телефон на кухонном столе. Взяла из гостиной плед и вышла на задний двор, к озеру. Погода была отвратительной. Тёмно-серое небо нависало низко, моросил мелкий противный дождь. Промозгло, сыро, холодно. Будто сама природа плакала, оплакивая вместо неё. Она дошла до пирса, закуталась в плед и села на самый край, устремив взгляд в одну точку. В серую воду, в серое небо, в серую бесконечность.

***

Пенс проснулась с лёгкой тревогой. Всю ночь не могла уснуть — малыш толкался, извивался, не давал покоя. Она уснула только под утро, и сейчас, в девять часов, чувствовала себя разбитой. Ребёнок снова беспокоился. — Ну-ну, тихо, малыш, успокойся, — прошептала она, гладя живот. В комнату зашёл сонный Эдвард. Он был растрёпан, глаза слипались, но на лице застыло странное выражение — тревога, которой Пенс не видела у него раньше. — Тётя Пенс, — сказал он тихо, — я мамочку не могу найти. Ни в спальне, ни на кухне. Её нет. И я чувствую, будто ей плохо. Пенс напряглась. Она знала об особой связи между Эдом и Гермионой. Он ведь был волшебником, сыном, и между ними существовала связь, которую не объяснить простыми словами. Но даже если бы они не были волшебниками, Пенс была уверена — их связь была бы такой же сильной. Мать и сын. Сердце к сердцу. «Может, она пошла бегать?» — подумала Пенс, но взглянула в окно. Морось, холод, серость. Гермиона не побежала бы в такую погоду. Тем более у неё сегодня был не беговой день. — Не переживай, чудо, — Пенс с трудом поднялась с кровати, поддерживая живот. — Сейчас мы её найдём. Они спустились вниз. Гермионы нигде не было. Пенс прошла в гостиную и замерла. Сквозь стеклянную дверь она увидела фигуру на пирсе. Маленькую, съёжившуюся, одинокую. — Чёрт, — выдохнула она. — Тётя Пенс? — Эд стоял рядом, с надеждой глядя на неё. Пенс присела на корточки (с трудом, живот мешал) и взяла мальчика за руки. — Дружок, мама сидит на пирсе. Я пойду поговорю с ней. А ты пока посмотри мультики, хорошо? Погода плохая, ещё заболеешь. А у кого-то послезавтра день рождения, между прочим. Она улыбнулась, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Хорошо, — кивнул Эд, но улыбка не коснулась его глаз. Пенс надела пальто, взяла зонт и вышла на улицу. Дождь тут же забарабанил по зонту. Она дошла до конца пирса, остановилась за спиной Гермионы, дотронулась до её плеча. — Родная, ты чего здесь сидишь? Мокнешь? — спросила она осторожно, тихо. Гермиона была вся промокшая. Волосы слиплись, свитер намок, плед превратился в мокрую тряпку. Но она не реагировала. — Миона, родная, поговори со мной. Ты давно здесь сидишь? Что случилось? — Пенс пыталась достучаться, но Гермиона продолжала сидеть молча, глядя вдаль пустым взглядом. Пенс уже не раз видела её в таком состоянии. Но с рождением Эда это стало случаться реже. А с появлением Драко Пенс надеялась, что кошмары ушли навсегда. «Что же случилось? — думала она. — Вчера всё было так хорошо. Она улыбалась, флиртовала, целовалась. Драко рассказывал, какая она была счастливая. И сегодня — такой обвал. Почему?» — Милая, пожалуйста, поговори со мной. Идём в дом, ты вся промокла, — уговаривала Пенс. Гермиона даже не шелохнулась. Пенс поняла, что ничего не добьётся. Уйти и оставить её? Не по-дружески. Да и Пенс будет жутко переживать. Но там, в доме, Эд. Он переживает за маму, его нужно покормить. Да и самой Пенс нельзя долго стоять на холоде — беременность. «Нужно позвонить Драко», — решила она. Пенс зашла в дом, стряхивая дождь с пальто. — Тётя Пенс, что с мамой? — Эд смотрел на неё большими глазами. — Не переживай, малыш. Маме просто нужно побыть одной. Я сейчас отнесу ей сухой плед и приду, будем завтракать, хорошо? — Хорошо, — он кивнул, но без энтузиазма. — А как же мамина каша? — Сегодня тебе придётся отведать омлет или яичницу тёти Пенс. Выбирай: омлет или яичница? — Омлет, — вздохнул Эд. Пенс снова вышла на улицу с сухим пледом. Гермиона сидела всё так же неподвижно. Пенс не смогла забрать мокрый плед — просто накрыла её сверху с головой сухим. Потом попробовала ещё раз: — Гермиона, там Эд проснулся. Ищет тебя. Кашу твою ждёт. К её огромному удивлению, Гермиона не отреагировала. Даже на упоминание о сыне. «Всё совсем плохо», — поняла Пенс. — «Обычно это приводило её в чувство. Что же случилось на этот раз?» Она вернулась в дом. Пока готовила завтрак (омлет получился пышным, но она не чувствовала вкуса), она пыталась дозвониться Драко. Сначала не брал, потом сбросил, потом прислал сообщение: «Бумаги, перезвоню через 10 минут». Пенс оставила телефон на столе и продолжила готовить, лихорадочно размышляя. «Обычно такое состояние у неё бывало 2 мая — в годовщину битвы за Хогвартс, когда погибли её родители. Но сейчас сентябрь. Что за дата? Может, какая-то другая годовщина? Но она никогда не реагировала так остро на другие даты. День рождения отца? 25 октября. Ещё рано. День рождения матери? Чёрт, когда у матери день рождения?» Пенс не могла вспомнить. Гермиона никогда не отмечала эту дату. Никогда о ней не говорила. Пенс расставила тарелки, разложила омлет себе и Эду. Позвала мальчика завтракать. — Эд, положи, пожалуйста, корм в миску Симбе, — попросила она. — Мне тяжело наклоняться. Эд молча насыпал корм. Пенс заметила телефон Гермионы на столе. Конечно, лазить в чужой телефон нехорошо. Но вдруг там будет ответ, почему она в таком состоянии? Она взяла телефон, открыла сообщения. Последнее — от Драко, отправленное в 6:45. То самое, нежное, тёплое. Гермиона даже не прочитала его до конца — зелёная отметка о прочтении стояла только на первых двух предложениях. «Она не ответила», — поняла Пенс. — «Это плохо. Очень плохо». — Тётя Пенс, — Эд ковырял омлет вилкой, — мама придёт? — Придёт, чудо. Скоро. Она смотрела на пирс. Гермиона не двигалась. Серая фигура на сером фоне, под серым дождём. «Всё вокруг напоминает склеп, — подумала Пенс. — Погода, атмосфера в доме, даже еда кажется безвкусной. Всё пропитано её болью. Но почему? Почему сейчас?» Она доела омлет без удовольствия, выпила чай. Эд тоже почти не ел. В 10 утра раздался стук в дверь. «Пожалуйста, пусть это будет Драко», — взмолилась Пенс. Она пошла открывать. На пороге стоял Драко — улыбающийся, с пакетом свежей выпечки, в тёплом свитере. Но улыбка мгновенно сползла с его лица, когда он увидел выражение глаз Пенс. — Заходи, — сказала она, и он переступил порог. — Пенс, что случилось? Где Гермиона? Она не успела ответить. Из кухни вышел Эдвард. Спокойно, без обычного радостного вопля, без беготни. Просто подошёл и посмотрел на Драко. — Дядя Драко, возьми меня на руки, — попросил он тихо. Драко без колебаний подхватил мальчика. Эд обнял его за шею и уткнулся лицом в плечо. Драко перевёл взгляд на Пенс. Её лицо было бледным, глаза красными. — Что случилось, Эд? Пенс? — спросил он, чувствуя, как внутри разрастается холодная тревога. — Дядя Драко, маме плохо, — прошептал Эд, не поднимая головы. — Эд, милый, поднимись, пожалуйста, к себе, — мягко попросила Пенс. — Поиграй с Симбой или в Xbox. Нам нужно поговорить с дядей Драко. Драко опустил мальчика, и тот, не говоря ни слова, побрёл наверх. — Пенс, я ничего не понимаю. Где Гермиона? — спросил Драко, уже не на шутку встревоженный. «Что-то случилось. Может, она передумала? Может, её что-то напугало? Может, я сделал что-то не так? Вчера всё было идеально. Она улыбалась, целовала меня, флиртовала. А сегодня — тишина, молчание, и Пенс смотрит на меня так, будто кто-то умер». — Она там, — Пенс указала на стеклянную дверь. Драко подошёл к двери и увидел. На пирсе, под дождём, сидела маленькая фигурка, закутанная в плед. Одинокая, неподвижная. — Почему она там сидит? В такую погоду? — он уже почти кричал. — Я не знаю, — голос Пенс дрожал. — Я не знаю, сколько она там просидела, но явно очень давно. Я подходила, говорила с ней, но она молчит. Смотрит вдаль пустым взглядом. Я видела её в таком состоянии не раз, но обычно упоминание об Эде приводило её в чувство. В этот раз — нет. Обычно она в таком состоянии бывает только 2 мая, в день гибели родителей. Но сегодня — а какое сегодня число? — 13 сентября, — ответил Драко. И тут Пенс словно осенило. Она побледнела ещё сильнее, прижала руку ко рту. — Чёрт. 13 сентября. — Что это за страшная дата? — потребовал ответа Драко. Но Пенс не успела ответить. Входная дверь открылась, и в дом, стряхивая дождь с куртки, вошёл Гарри Поттер. — Родные мои, любимые, я вернулся! — крикнул он с порога, но его голос замер, когда он увидел лица. Гарри был высоким — около 1,85, с тёмными взъерошенными волосами и ярко-зелёными глазами, которые сейчас тревожно оглядывали комнату. На нём были походные брюки, свитер грубой вязки и лёгкая куртка, на плечах — капли дождя. С верхнего этажа послышался топот маленьких ножек. — Папа Гарри, ты вернулся! — Эд бежал по лестнице, и в его голосе впервые за утро прозвучала радость. — Эй, моё рождественское чудо, привет, дружок! — Гарри наклонился, подхватил мальчика на руки, крепко обнял, потом вытянул руки вверх, подкидывая ребёнка. — Ну как там наш хоккей? И На Xbox тренировался? — Хорошо, уже была первая тренировка! — Эд улыбался, но улыбка была неполной. — Но ты помнишь про наш реванш в хоккей на Xbox? — Гарри подмигнул. — Помню, и я тебя сделаю, папа Гарри! — ответил Эд, но без обычного задора. Драко смотрел на эту сцену и чувствовал укол ревности. «Он называет Поттера «папой». Это правильно — Поттер был рядом с ним с рождения. Но я хочу, чтобы когда-нибудь он назвал меня так. Не «дядя Драко», а «папа». И я сделаю для этого всё». — Мистер Поттер, а поцеловать жену вы не хотите? — язвительно, но с улыбкой спросила Пенс, и в её голосе послышались привычные нотки. Гарри поднял на неё взгляд, и его глаза засияли. Драко понял, как сильно Поттер любит Пенс — он и сам так смотрел на Гермиону. — Конечно, очень хочу, миссис Поттер, — ответил Гарри с хитрой улыбкой. Он поставил Эда на пол, подошёл к жене. — Привет, моя змейка, — сказал он. — Привет, шрамоголовик, — парировала Пенс. Гарри не обижался. Ему нравилось это прозвище из её уст. Они поцеловались. Затем Гарри опустился на колени, прижался губами к животу Пенс. — Привет, сыночек, — прошептал он, поглаживая округлость. Драко смотрел и представлял на их месте себя и Гермиону. Себя — стоящего на коленях перед её животом, где растёт ещё один их ребёнок. Эда — рядом, обнимающего маму. Картина была такой яркой, что у него защемило сердце. Гарри поднялся, перевёл взгляд на Драко. — Драко, вот и ты. Привет, — он протянул руку. Драко на секунду замер. Флэшбек на первый курс — когда он сам протянул руку Поттеру в поезде. Тогда он предложил дружбу, но Поттер не принял предложение. Сейчас они начинали заново. Он пожал руку Гарри. — Здравствуй, Гарри. Поттер оглядел их всех, нахмурился. Выражения лиц были слишком напряжёнными. — А где моя сестра? — спросил он. — Маме очень плохо, — тихо ответил Эд, и Гарри вздрогнул. — Эд, милый, сходи, пожалуйста, наверх, поиграй, — попросила Пенс. — Нам нужно поговорить. Эд, грустный, послушно ушёл. — Где Миона, Пенс? — голос Гарри сорвался на шёпот, в глазах появился страх. — Она там, — Пенс указала на стеклянную дверь. Гарри увидел на пирсе сидящую фигуру. Повернулся к Пенс, требуя объяснений. — Я не знаю, сколько она там просидела, но явно очень давно, — заговорила Пенс, предвосхищая вопросы. — Я подходила, говорила с ней — она молчит, смотрит вдаль пустым взглядом. Гарри смотрел на Драко, на Пенс, не понимая. — Гарри, сегодня 13 сентября, — сказала Пенс, и слёзы блеснули в её глазах. Гарри медленно опустился на диван, облокотился руками на колени, опустил голову. — Блять, — выдохнул он. — Вот почему у меня тоже была тревога. Я думал, что переживаю за тебя, за малыша. А это она. Интуиция меня никогда не подводит. — Что это за страшная дата, Поттер? — Драко не выдержал, его голос зазвучал громче. — Что, чёрт возьми, происходит? Гарри поднял голову, посмотрел на фигуру Гермионы, выдохнул. — Сегодня день рождения её мамы, Амелии Авроры Грейнджер. Семь лет, как она не может произнести это имя без боли. Семь лет, как она не купила ни одного цветка на эту дату. Семь лет, как внутри неё живёт глухая, немая тоска, которую она заливает работой и заботой о сыне. И теперь, когда она почти позволила себе быть счастливой, память вернулась с утроенной силой. Драко почувствовал, как внутри всё обрывается. — Вот дерьмо, — только и смог сказать он. — Что будем делать? — спросила Пенс. Гарри вздохнул, провёл рукой по лицу. — Я долго думал после нашего телефонного разговора с ней, когда вы были в зоопарке, — начал он, не отрывая взгляда от фигуры на пирсе. — Когда узнал, что ты, Драко, появился, она тогда пообещала, что всё расскажет про Эда на его дне рождения. Но моя интуиция… Она редко ошибается. Когда мы ехали на шестой курс, я был уверен, что ты стал Пожирателем. А она до последнего не верила. И тогда интуиция меня не подвела. Он перевёл взгляд на Драко. — Как далеко зашли ваши отношения? — Мы договорились, что начинаем отношения постепенно, — ответил Драко. — Мы целовались, и не раз. Вчера было второе свидание, и после него всё было замечательно. Она улыбалась, флиртовала. А сегодня… — Она не расскажет тебе послезавтра ничего, — перебил Гарри. — Почему? — Драко чувствовал, как земля уходит из-под ног. — Она испугается боли. Она испугается любить. Сегодня день рождения её мамы, и она вспомнила ту боль. Она борется с ней, а ей не нужно с ней бороться. Ей нужно её отпустить. Ей нужно прокричаться и оплакать родителей, отпустить их. — Гарри говорил медленно, тяжело. — Когда мы приехали в Австралию и она узнала об их гибели, она замолчала. Не плакала, не кричала. Просто замолчала почти на четыре месяца. Она боролась, закрывала, зарывала эту боль в себе. Но она никуда не ушла. И каждый год уже на протяжении семи лет — 2 мая, в день их гибели, 13 сентября, в день рождения мамы, и 25 октября, в день рождения папы — она в таком состоянии. Конечно, когда Эд был маленьким, она выполняла свои родительские обязанности на автомате, но молчала по нескольку дней. Она отмечает только день рождения сына и ради него — Рождество. Свой день рождения — 19 сентября — она не отмечает. «Боже, — подумал Драко. — Сколько же боли она носит в себе. Сколько лет. И никому не позволяет помочь.». — Она ни разу не была на их могиле, — продолжал Гарри. — Когда мы решили переехать сюда, она написала мне доверенность, чтобы я продал дом в Лондоне и клинику родителей. Но я сделал ещё кое-что. Я организовал эксгумацию и перевёз Грейнджеров сюда. Они в склепе, в колумбарии. Я надеялся, что когда-нибудь она захочет к ним сходить. — Она знает, что они там? — спросил Драко. — Да. Я много раз предлагал ей съездить, но она всегда отвечала: «Позже». — Гарри покачал головой. — Я сам был в такой ситуации с родителями и Сириусом. Сначала — невыносимая боль от потери. Потом — вина, я считал себя виноватым в их смерти. Потом — злость, что они бросили. А потом, когда мы с Мионой отправились в Годрикову Впадину в поисках крестражей, и Рон нас тогда предал, мы нашли могилу моих родителей. И меня отпустило. Мионе нужно на могилу. Выплакаться. Может, даже накричать на них за то, что оставили её. Отпустить их, отпустить свою вину и эту боль. Только тогда она будет свободна. И вы сможете строить будущее. Только тогда она расскажет тебе про Эда и, я надеюсь, перестанет бояться полюбить. — Она ведь даже не плакала ни разу за эти годы, — тихо добавила Пенс, вытирая слёзы. — Может, и плакала, но не при нас. — А ещё она за все эти годы ни разу не сказала «я тебя люблю», — добавил Гарри. — Что? Серьёзно? — Драко не верил своим ушам. — Да, — в один голос ответили Гарри и Пенс. — Но об этом потом, — Гарри встал. — Что ты предлагаешь, Пенс? Где будем отмечать день рождения Эда? — Приезжает бродячий цирк. Эд очень хотел сходить, — сказала Пенс. — Отлично. Пока ты будешь с Эдом смотреть представление, я трансгрессирую её в склеп, — объяснил Гарри. — Ну уж нет, я тоже хочу быть с ней рядом, — запротестовала Пенс. — На меня даже не смотри, я её не оставлю, — добавил Драко. — Кто-нибудь ещё будет на дне рождения, чтобы за Эдом приглядеть? — спросил Гарри. — Да, ты знаешь Мэл с нашей работы, Джим, её муж, и Майкл. Они с Эдом учатся вместе и на хоккей ходят, — пояснила Пенс, обращаясь больше к Драко. — Тогда есть другой план. В магическом Нью-Йорке моё имя тоже имеет вес. Я закажу порт-ключ, который можно активировать в любой момент. Беременным можно перемещаться через порт-ключ, и даже маленькие расстояния можно сделать ключ. Пока Эд будет смотреть представление Мэл и Джим присмотрят за ним, а мы переместим Гермиону к родителям. — Отлично. А сейчас что делать? — спросила Пенс. — Притащить её сюда, даже силком, — сказал Гарри. Дождь давно закончился, но небо оставалось пасмурным, серым, как и настроение. Гарри шёл первым, за ним — Пенс и Драко. Они дошли до пирса. Драко и Пенс встали по бокам, чтобы видеть лицо Гермионы. Драко посмотрел на неё, и у него перехватило дыхание. Бледная, мокрая, с пустыми глазами, смотрящими сквозь мир. В ней было столько боли, что он физически почувствовал, как она давит на грудь. «Сколько же в ней боли, — подумал он. — Как она выдерживает? Как я хочу забрать эту боль себе. Забрать и уничтожить. Чтобы она никогда больше не страдала. Чтобы её глаза снова сияли, как вчера, когда она смеялась и пела в машине». — Ну, привет, сестрёнка, — произнёс Гарри. Гермиона даже не шелохнулась. — Ну вот, а я ожидал объятий и рассказов, как вы тут были без меня, — попытался пошутить Гарри, но голос дрогнул. Гермиона продолжала не реагировать. Гарри вздохнул, сел рядом с ней на мокрые доски пирса и крепко обнял её. — Я знаю, какой сегодня день. Я знаю, как тебе плохо, — заговорил он, прижимая её к себе. — Но, Гермиона, я очень тебя прошу: не закрывайся снова. Ты не одна. Ты нужна нам. Мы тебя очень любим. Я ведь не смогу без тебя. Я без тебя — никто. Я бы здесь не сидел, а лежал бы рядом с родителями, если бы не ты. Не забирай у меня сестру. Если бы не ты, у меня не было бы жены, и мы не ждали бы малыша. Он замолчал на секунду, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Пенс тебя любит, ты её единственная подруга, нет — тоже сестра. Тебя очень сильно любит Драко, — на этом имени Гермиона вздрогнула, и Гарри почувствовал это. Он понял, что можно зацепиться, чтобы вытащить её из этого оцепенения. — Уж поверь, я это вижу. И даже если ты будешь на него кричать, выгонять — он не уйдёт. Даже если ты решишь сбежать, он теперь тебя везде найдёт. А я ему помогу. Голос Гарри стал тише, но твёрже. — Ты, как никто, заслуживаешь быть счастливой. Заслуживаешь любви. Я знаю, ты сама боишься любить, считаешь, что любовь приносит только боль. Но это не так. Любовь приносит счастье. Даже когда наших любимых больше нет рядом, с нами остаются счастливые воспоминания. И уж поверь человеку, который потерял всех своих дорогих и любимых людей: воспоминания о них — это не мало. Он перевёл дыхание. — Не забирай у Драко любимого человека. А ещё вон там, на втором этаже, сейчас играет мальчик, — Гермиона снова вздрогнула. — Мальчик, для которого ты весь мир, нет — вся вселенная. Ему очень нужна мама. Не забирай у него маму. Не поступай так с ним. Гарри взял её за руки, заглянул в пустые глаза. — Но самое главное — есть девушка. Очень красивая. Самый добрый человек, которого я знаю. Сильная, но на самом деле хрупкая, нежная, очень ранимая. Которая боится любить, потому что если любит — то отдаёт себя без остатка. Которая всегда всех спасает, всем помогает, всё тащит на себе, обо всех заботится. Но теперь нам пора позаботиться о тебе. Это не значит, что ты станешь не нужна или что у тебя заберут контроль, или твоё место. Это — проявление любви и заботы. Позволь нам это. Позволь это делать Драко. Гарри замолчал. Слёзы текли по его щекам. Пенс, стоявшая рядом, вытирала глаза. Драко сжимал челюсть, чтобы не разрыдаться. Гермиона не плакала. Но она моргнула. Первый раз за всё время. Потом ещё раз. Потом медленно, будто преодолевая невероятное сопротивление, попыталась подняться. Гарри поддержал её. Она встала, шатаясь. Гарри обнял её за плечи, повёл к дому. Пенс и Драко шли следом, не говоря ни слова. В доме Гарри скомандовал: — Пенс, я сейчас принесу её одежду, помоги переодеться. Драко, разожги огонь в камине, пожалуйста. Гарри побежал наверх. Пенс осталась с Гермионой, обняла её, гладя по мокрой голове. — Всё будет хорошо, родная, — шептала она. — Ты справишься. Мы с тобой. Драко разжигал камин, то и дело поглядывая на Гермиону. Она стояла как выкопанная, безжизненная кукла. Пенс обнимала её, прижимая к себе, не обращая внимания на мокрую одежду. «Как же я хочу подойти и обнять её вместо Пенс, — думал Драко. — Но я боюсь. Боюсь, что моё прикосновение сделает только хуже. Что она отшатнётся. Что я для неё сейчас — чужой». Сверху спустился Гарри с сухой одеждой — тёплыми, домашними штанами, свитером, носками. — Пенс, помоги ей, — попросил он. — Драко, пойдём на кухню. Они вышли. Пенс осторожно повела Гермиону в ванную, помогла раздеться, вытереть волосы, переодеться. Гермиона не сопротивлялась, но и не помогала — была словно кукла. В кухне Гарри и Драко стояли у окна, глядя на озеро. — Теперь я никуда не уйду, — твёрдо сказал Драко. — Но тебе придётся набраться терпения, — ответил Гарри. — Поверь, у меня терпения хоть отбавляй, — усмехнулся Драко без веселья. Через десять минут Пенс позвала их. Когда они вошли в гостиную, Гермиона сидела в кресле, уставившись на огонь. Сухая, чистая, но такая же далёкая. Гарри вздрогнул, увидев эту картину. — Я уже это когда-то видел, — тихо сказал он. — В доме на Гриммо. После войны и возвращения из Австралии. Она сидела так же, смотрела на огонь и молчала. Пенс ушла на кухню — поставила чайник, заварила чай с малиной, согревающий, успокаивающий. Драко сел на диван, не отрывая взгляда от Гермионы. Гарри опустился в кресло напротив. Все молчали. Наверху послышались тихие шаги. Эдвард спустился в гостиную. Увидел маму, медленно подошёл к ней, молча забрался на колени и обнял её. Гермиона не шелохнулась. Пенс зашла с большой кружкой чая, поставила на журнальный столик. Симба пришёл из кухни, сел у ног Гермионы, положил голову ей на колени. Её руки безвольно лежали на подлокотниках. Несколько минут ничего не происходило. Потом Гермиона несколько раз моргнула, медленно подняла руки и обняла сына. Уткнулась лбом в его маленькое плечо. И тут её прорвало. Плечи и спина затряслись. Из груди вырвался сдавленный, нечеловеческий звук — наполовину всхлип, наполовину стон. Впервые за семь лет Гермиона плакала. Слёзы текли по её щекам, падали на волосы Эда, на его плечо. Она плакала навзрыд, не стесняясь, не сдерживаясь. Ей было плевать, что все видят. Плевать, что она больше не выглядит сильной. Плевать на всё. Гарри закрыл лицо руками. Пенс разрыдалась, прижимая руку ко рту. Драко сидел, глядя на неё, и по его щекам тоже текли слёзы. «Плачь, — думал он. — Плачь, моя хорошая, мая маленькая. Выплачь всю эту боль. Я здесь. Я рядом. Я не уйду». «Наконец-то, — думал Гарри. — Наконец-то ты позволила себе это. Семь лет я ждал этого момента. Семь лет боялся, что ты никогда не выплачешься». «Миона, — думала Пенс, — моя бедная Миона. Сколько же ты держала в себе. Сколько не плакала. Боялась показать слабость. Но ты не слабая. Ты самая сильная из всех, кого я знаю». Эд не плакал. Он просто сидел у мамы на коленях, обнимал её и гладил по голове, повторяя: — Всё хорошо, мамочка. Я с тобой. Я люблю тебя. Так прошло почти двадцать минут. Потом Гермиона подняла голову. Её лицо было мокрым, опухшим, красным. Но глаза — уже не пустые. В них появилась жизнь, боль, но не пустота. Она увидела Пенс, Гарри и Драко. Встала с Эдом на руках, пересела с ним на диван, рядом с Драко. Пенс перебралась в кресло, на колени к Гарри. Ещё несколько минут тишины. Драко смотрел на неё, на её покрасневшие глаза, на дрожащие губы, на руки, которые сжимали Эда, будто он мог исчезнуть. Он не выдержал. Осторожно взял её ноги, положил к себе на колени, притянул ближе. Обнял их в кольце своих рук. Эд, сидящий у неё на коленях, оказался спиной прижатым к груди Драко. Он положил голову на грудь Гермионе. Гермиона, секунду поколебавшись, спрятала лицо в шее Драко. Драко уткнулся носом в её волосы. «Она пахнет дождём и горем, — подумал он. — Но я чувствую под этим её запах — шоколад и вишню. Он не исчез, просто спрятался. Как и она сама. Я верну её. Я верну её улыбку, её смех, её голос. Я обещаю». «Как же хорошо, что он здесь, — думал Эд, прижимаясь к маме и чувствуя за спиной тепло Драко. — Я так боялся, что мама заболеет. Но папа её вылечит. Он же волшебник. Настоящий. И он нас не бросит». «Я у него в объятиях, — думала Гермиона. — Я чувствую его тепло, его дыхание. Это так правильно. И так страшно. Потому что если я привыкну, если позволю себе поверить, что он останется, а потом он уйдёт... я не переживу. Но сейчас... сейчас мне так нужно, чтобы кто-то держал меня. Чтобы я не рассыпалась на куски». Гарри смотрел на них и был в шоке. Но рад. Она сама села на диван. Сама не сопротивляется объятиям Драко. Это первый шаг. Прошло ещё полчаса. Тишину нарушал только треск камина. Гарри решил попробовать осторожно нарушить молчание. — Я вам не рассказывал про последние раскопки? — спросил он, и Эд первым поднял голову. — Расскажи, папа Гарри! — попросил он, вытирая слёзы. Гарри начал рассказывать. О древнем захоронении в Египте, где они нашли саркофаг, покрытый письменами, которые он расшифровывал три недели. О том, как они пробирались по узким коридорам, где стены были расписаны сценами из жизни фараонов. О том, как нашли нетронутую гробницу, где вместо мумии лежала статуя, покрытая золотом, а настоящая мумия оказалась спрятана в тайной комнате за ложной стеной. — Мы чуть не провалились в ловушку, — увлечённо говорил Гарри. — Пол под нами начал уходить, и пришлось хвататься за выступы на стенах. А внизу — колодец, полный змей. Не магических, обычных, но ядовитых. — И что вы сделали? — Эд слушал, раскрыв рот. — Пришлось левитировать, — усмехнулся Гарри. — Хорошо, что палочки у нас были. А твоя мама научила меня левитировать невербально, так что мы выбрались. Он рассказывал ещё минут двадцать, разбавляя историю шутками и преувеличениями, в стиле «Мумии», но без оживших мертвецов. Эд слушал, изредка улыбаясь. Драко и Гермиона не двигались, сидя в обнимку. Драко слегка поглаживал её по спине, и она не отстранялась. К семи часам вечера Гарри закончил. Эд зевнул, но не хотел уходить от мамы. Гермиона вдруг отстранилась от Драко. Встала, не выпуская Эда из рук. Подошла к Драко, взяла его за руку и потянула за собой. Гарри и Пенс переглянулись в шоке, но улыбнулись. Они поднялись наверх. Гермиона зашла в свою спальню, уложила Эда на кровать, легла рядом. Указала Драко место рядом с собой. Он лёг за её спиной. Осторожно, боясь спугнуть, обнял её за талию. Его рука — большая, тёплая — легла поверх её руки, которая обнимала Эда. Драко прижался к ней всем телом, уткнулся носом в затылок, в волосы, пахнущие дождём. «Она позволила, — думал Драко, чувствуя, как её дыхание постепенно выравнивается. — Она не оттолкнула. Она позвала. Это больше, чем я мог надеяться сегодня. Я буду ждать. Сколько нужно. Я никуда не уйду». «Я не знаю, правильно ли это, — думала Гермиона, чувствуя его тепло за спиной. — Я боюсь. Но страх устал бороться. Сегодня я слишком устала, чтобы бояться. Я просто хочу... не быть одной. Хотя бы сегодня». Эд уже спал, прижимаясь к маме. Гермиона закрыла глаза. Драко обнимал их обоих, чувствуя, как подрагивают её плечи, как постепенно прекращается дрожь. Они уснули втроём — мама, сын и папа, который хотел стать для них семьёй.