ненавидь меня правильно

13. Свет в комнате не был резким — он расползался медленно, как будто не просто освещал, а заполнял пространство, ложился на стены, на смятое одеяло, на их переплетённые тела, и из-за этого всё вокруг казалось чуть тише, чем должно быть. Адель проснулась не сразу, а как-то постепенно, словно выныривала из тёплой воды, сначала просто почувствовав, что рядом есть кто-то ещё. Чужое дыхание касалось её шеи, ровное, спокойное, и рука, лежащая у неё на талии, была тяжёлой и живой, не давая даже на секунду забыть, что это не сон. Она не открывала глаза, потому что было странное ощущение: стоит только пошевелиться — и всё исчезнет к чёрту, как будто это что-то временное, случайное, слишком хорошее, чтобы быть устойчивым. Но ничего не исчезало, наоборот, когда она чуть глубже вдохнула, Вика во сне сдвинулась ближе, сильнее прижимаясь, и это движение было настолько настоящим, что игнорировать его уже не получалось. Тогда Адель всё-таки открыла глаза и повернула голову, внимательно глядя на неё, и в этом взгляде было больше, чем просто утреннее наблюдение — в нём было какое-то тихое, почти осторожное удивление. Вика спала, и без своей привычной жёсткости, без этой внутренней собранности, которая всегда чувствовалась днём, она выглядела иначе: мягче, спокойнее, почти уязвимо, и от этого Адель задержала взгляд дольше, чем собиралась, будто пыталась запомнить это состояние. Она осторожно шевельнулась, совсем немного, но этого оказалось достаточно, чтобы Вика нахмурилась во сне и, не просыпаясь, потянулась к ней сильнее, уткнувшись лицом в плечо. — Не двигайся… — пробормотала она глухо, даже не открывая глаз. Адель тихо усмехнулась, почти беззвучно, чтобы не разрушить это состояние. — Не двигаюсь. Они лежали так ещё несколько минут, и это спокойствие было почти непривычным, даже немного пугающим своей хрупкостью, потому что за пределами этой комнаты всё было совсем иначе — шум, люди, школа, давление, бесконечные разговоры про экзамены, и от всего этого никуда не деться. Будильник разорвал тишину резко, как удар, Вика дёрнулась, застонала и уткнулась лицом в плечо Адель ещё сильнее, словно пыталась спрятаться от звука. — Да ну нахуй… — пробормотала она недовольно. Адель тихо рассмеялась, дотянулась до телефона и выключила будильник. — Нам вставать надо. — Кому надо? — буркнула Вика, даже не поднимая головы. — Нам. — Не надо. Вообще не надо. Адель провела рукой по её волосам, задержалась на этом движении чуть дольше, чем собиралась, чувствуя, как внутри отзывается это простое касание. — Я бы тоже осталась, — сказала она тихо. — Тогда остаёмся, — почти сразу ответила Вика, и в этом было что-то упрямое, но уже без привычной агрессии. — И потом будем разгребать всё это дерьмо? — Я уже разгребаю, — буркнула она, но в голосе не было злости, только усталость. Адель чуть отстранилась, и Вика нехотя подняла голову. Их взгляды встретились слишком близко, слишком прямо, и в этом моменте было уже нечто большее, чем просто утро — внимание, от которого сложно отвернуться. — Ты странно смотришь, — сказала Вика, чуть прищурившись. — Ты тоже, — спокойно ответила Адель. Пауза между ними затянулась, но не стала неловкой, наоборот, стала плотнее, будто воздух между ними сгустился. Никто не спешил её разрывать, и когда расстояние сократилось окончательно, это не выглядело как решение — скорее как что-то, к чему они пришли постепенно, почти незаметно. Поцелуй получился коротким, тихим, но от этого только сильнее, и когда они отстранились, никто не сказал ни слова, потому что слова были лишними. Собирались они медленно, почти не разговаривая, но постоянно оказываясь рядом, как будто пространство само подталкивало их друг к другу. На улице было холодно, воздух резал лёгкие, от каждого выдоха поднимался пар, и город выглядел таким же серым и уставшим, как всегда, но внутри ощущался иначе. Сначала они шли молча, просто рядом, но в какой-то момент Вика сама потянулась к её руке, переплела пальцы, будто это было естественно, будто так и должно быть. Адель сжала в ответ, и этого оказалось достаточно, чтобы всё вокруг стало немного другим. Школа встретила их шумом, голосами, напряжением, которое висело в воздухе из-за экзаменов, и это сразу ударило по нервам. Учителя давили, говорили жёстче, чем обычно, и от этого внутри постепенно нарастало раздражение, которое особенно сильно чувствовалось у Вики. Она держалась, но это было видно — в её движениях появилась резкость, в взгляде усталость, как будто она постоянно была на грани. Адель ловила себя на том, что всё время смотрит на неё, проверяет, рядом ли она, не сорвётся ли в любой момент. На перемене к Адель подошёл парень, что-то спросил, начал говорить, и этого оказалось достаточно, чтобы Вика изменилась. Она ничего не сказала, даже не посмотрела сразу, но в её взгляде появилось что-то холодное, тихое, как будто она отступила внутрь себя. После уроков они вышли вместе, но разговор не складывался сразу. Улица встретила их серым светом и пустотой, и они шли медленно, пока их плечи не коснулись друг друга, и никто не отстранился. Через пару секунд Вика снова взяла её за руку, чуть сильнее, чем утром. — Странно, — сказала она тихо. — Что? — Мне сейчас спокойно. Адель чуть замедлилась, повернула голову. — Это плохо? Вика усмехнулась, но без привычной резкости. — Это непривычно. Они остановились почти одновременно, как будто почувствовали этот момент, и в этот раз не было ни напряжения, ни резкости — только холодный воздух и слишком близкое расстояние. — Ты меня отвлекаешь, — тихо сказала Вика, глядя прямо на неё. — От чего? — От всего, блядь. Адель чуть усмехнулась. — Тогда не отвлекайся. Вика посмотрела на неё внимательнее. — Не получается. И в этот раз поцелуй был уже другим — не таким осторожным, глубже, с тем напряжением, которое они уже не пытались скрыть. Позже, уже сидя рядом, Вика вдруг выдохнула: — Ты же знаешь, что я из детдома. — Я знаю. — Я там до сих пор числюсь, просто живу отдельно. Типа доверяют. На деле им просто удобно. Она усмехнулась. — Там если расслабишься — тебя сожрут. Или ты кого-то. У меня второй вариант чаще. Адель чуть сжала её руку. — Ты не обязана всегда так жить. — А как? — По-другому. — И ты не свалишь, когда я опять сорвусь? — Я здесь. Вика не ответила сразу, только отвела взгляд. — Посмотрим. Но руку не убрала. Вечером, когда они разошлись, тишина снова стала ощутимой. Адель шла и думала о подарке, перебирая варианты, отбрасывая их один за другим, пока не зацепилась за одно — мотоциклы. Вика не просто их любила, она в них жила, и это казалось единственно правильной точкой. Она долго выбирала, сомневалась, трогала металл, проверяла вес, пока не остановилась на кулоне — простом, жёстком, без лишнего, и добавила к нему тёплый шарф, потому что почему-то важно было, чтобы ей было тепло. Вика же злилась, потому что не могла выбрать. Её бесило, что всё кажется либо тупым, либо недостаточным, и в какой-то момент она просто села, уставившись в стену, сжимая в руках телефон, и попыталась вспомнить Адель не сейчас, а настоящую — ту, которая уходит в себя, когда слишком шумно, ту, которая иногда просто молчит, потому что не может иначе. Тогда всё стало проще: наушники — чтобы от всех, худи — чтобы спрятаться, и этого оказалось достаточно. Вика сидела в тишине, которая давила сильнее любого шума, и машинально крутила коробку с подарком в руках. Она числилась в детдоме, формально всё ещё была его частью, но по каким-то взрослым, сложным причинам ей разрешили жить отдельно, и это вроде бы должно было быть свободой, но иногда ощущалось как пустота. Там, в детдоме, было слишком громко, слишком много людей, слишком много чужих эмоций, и это бесило до бешенства, но это было живое, а здесь — тишина, в которой слышны собственные мысли, и от этого иногда хотелось просто въебать кулаком в стену, чтобы хоть что-то изменилось. Она провела рукой по лицу, выдохнула и тихо пробормотала: — Пиздец… И сама не до конца поняла, к чему это было — к себе, к ситуации или к тому, что происходит между ними.