ненавидь меня правильно

9 После того вечера что-то сдвинулось, но не так, как это обычно бывает, когда становится легче. Наоборот, стало тяжелее, потому что теперь между ними появилось не только раздражение или привычная злость, а что-то более тихое, вязкое, опасное. Это чувство не имело формы, но ощущалось почти физически — в том, как они смотрели друг на друга, в паузах между словами, в том, как обе начинали замечать то, что раньше просто игнорировали. Раньше всё было проще: либо конфликт, либо игнор. Сейчас — ни то, ни другое. Сейчас было хуже, потому что это нельзя было назвать. Утро растягивалось медленно, как будто время специально тормозило. Адель проснулась раньше обычного, но не потому что выспалась — просто не смогла больше лежать, мысли давили, не давали провалиться обратно в сон. В квартире было тихо, непривычно тихо, и эта тишина не успокаивала, а наоборот, делала всё более отчётливым: каждый шорох, каждую мысль, каждое ощущение внутри. Она вышла на кухню и почти сразу заметила Вику. Та сидела за столом, обхватив кружку руками, и смотрела куда-то в сторону окна. Не в телефон, не в стену — просто в пространство. И в этом взгляде было что-то такое, от чего Адель невольно остановилась. Вика не отвернулась сразу. На секунду задержала взгляд. Этого хватило. — Ты сегодня рано, — сказала она, будто это ничего не значило. — Тренировка, — коротко ответила Адель, чувствуя, как внутри что-то неприятно сжалось. Она прошла дальше, открыла шкаф, достала кружку, включила чайник. Простые действия, привычные, но сейчас даже они ощущались как будто через напряжение. — Ты вообще спала? — вдруг спросила Вика. Адель на секунду замерла. — А что, заметно? — У тебя лицо… — Вика замялась, — как будто ты кого-то убить хочешь. — Может, хочу. Вика тихо усмехнулась. И это было странно — не раздражающе, не колко. Просто… нормально. Школа давила сильнее, чем обычно. Не потому что что-то изменилось, а потому что у Адель внутри изменилось восприятие. Раньше она могла отмахнуться, не слушать, пропускать мимо ушей, сейчас — не получалось. Каждое слово учителей цеплялось, оставалось, как будто откладывалось где-то внутри. На математике преподавательница снова проходилась по базовым заданиям, но делала это так, будто объясняла не тему, а пыталась вбить её силой. — Если вы не понимаете это сейчас, — сказала она, резко закрывая учебник, — вы не поймёте это никогда. И на экзамене вам никто ничего объяснять не будет. Кто-то тяжело вздохнул, кто-то уткнулся в парту, кто-то начал нервно листать тетрадь. Адель сидела, глядя в лист, и ловила себя на том, что не может сосредоточиться. Не потому что не понимает — потому что внутри шумно. Слишком шумно. На русском всё окончательно ломается. Девочка с первой парты замирает, не пишет, не реагирует, и когда её окликают, она сначала молчит, потом тихо говорит, что не понимает. Учитель не смягчается, давит, продолжает, и в какой-то момент девочка просто закрывает лицо руками и начинает плакать. Тихо. Сдержанно. Но от этого ещё хуже. Адель смотрит на это и чувствует, как внутри что-то неприятно переворачивается. Не жалость. Не сочувствие. Что-то другое. Страх. Настоящий. Потому что это слишком близко. Она пытается вернуться к заданию, но не может. Ручка зависает над тетрадью, строки расплываются, и в какой-то момент она просто перестаёт делать вид, что работает. Если даже такие ломаются, то что тогда делать остальным? Эта мысль застревает. И не уходит. На перемене она находит Вику почти сразу. Та стоит у лестницы, как обычно, но в этот раз не выглядит отстранённой. Скорее… собранной. — Опять загрузили? — спрашивает она. — Как всегда. — Справишься? Адель пожимает плечами. — А у меня есть выбор? — Нет, — спокойно отвечает Вика. И в этом «нет» нет ни капли насмешки. Они выходят из школы вместе. Не обсуждают это, не договариваются — просто идут рядом. Сначала между ними есть расстояние, потом оно исчезает само. Молчание тянется, но оно уже не неловкое. Оно плотное, наполненное чем-то, что нельзя назвать, но что ощущается в каждом шаге. Адель ловит себя на том, что начинает замечать Вику: как она идёт, как двигает плечами, как иногда сжимает челюсть, когда о чём-то думает. Раньше это не имело значения. Теперь — имеет. И это бесит. Во дворе ситуация почти стандартная — двое цепляются к младшему, смеются, давят. Адель замечает, но не двигается. А Вика — да. Она вмешивается без колебаний, коротко, жёстко, и этого хватает, чтобы всё прекратилось. Парни отступают, бурчат что-то себе под нос, но уходят. И в этот момент Адель смотрит на неё иначе. — Ты вообще не думаешь, что тебе может прилететь? — спрашивает она. — Думаю. — И? — И всё равно лезу. Пауза. И вдруг становится ясно: дело не в смелости. Просто Вике нечего терять. И это… пугает. Дальше всё идёт тише. Они не спорят, не цепляются, но напряжение не исчезает — оно просто меняет форму. Становится мягче, но глубже. В студии Адель сначала двигается сдержанно, но потом отпускает себя полностью. Танец становится почти агрессивным, резким, но в то же время точным, выверенным, как будто она через тело выговаривает всё, что не может сказать словами. Вика смотрит. Не отрываясь. И это ощущается кожей. Когда музыка заканчивается, тишина в зале становится почти давящей. — Нихуя себе, — тихо говорит Вика. — В плохом смысле? — Ты серьёзно сейчас? Это… пиздец. Адель усмехается, но внутри что-то цепляется за эти слова. Потому что ей важно. И это бесит. — Ты другая там, — говорит Вика. — Где? — В танце. Пауза. — Там ты не бесишь. Адель закатывает глаза, но не отходит. И они снова оказываются слишком близко. Настолько, что это уже нельзя игнорировать. В какой-то момент Вика тянется, будто хочет что-то сказать ближе, чем обычно, но останавливается. И это «не-сделанное» ощущается сильнее любого действия. В автобусе почти пусто. Вика сначала сидит нормально, потом начинает медленно «сползать» в сон. Её голова наклоняется и в какой-то момент касается плеча Адель. Та замирает. Не двигается. Вообще. Потому что если пошевелиться — это исчезнет. А ей не хочется, чтобы это исчезало. Она сидит так до самой остановки, чувствуя тепло, вес, дыхание Вики. И это… слишком. Когда они выходят, всё возвращается. Холод, улица, сигареты, привычные движения. Но ощущение остаётся. — Ты всегда так смотришь? — спрашивает Адель. — Как? — Как будто сейчас либо скажешь что-то нормальное, либо пошлёшь. — А тебе какой вариант больше нравится? — Ни один. — Врёшь. — Может быть. Они идут рядом, почти касаясь плечами. И вдруг Вика останавливается. — Ты же понимаешь, что это всё херня? — говорит она резко. — Что именно? — Всё это. Школа, экзамены, планы… — она раздражённо выдыхает. — Как будто от этого что-то реально зависит. Адель смотрит на неё внимательно. — А ты думаешь, не зависит? — Думаю, что людям просто удобно так думать. Пауза. — А тебе не удобно? — тихо спрашивает Адель. Вика усмехается. — Мне вообще мало что удобно. И это звучит слишком честно. Слишком открыто. Они снова идут дальше. И теперь между ними не просто напряжение. Теперь там что-то большее. Что-то, что уже нельзя просто остановить. И ни одна из них пока не готова это назвать. Они идут дальше, и разговор больше не продолжается, но тишина уже не кажется пустой. Она становится густой, почти осязаемой, как будто между ними натянулась тонкая нить, которую никто не трогает, но оба чувствуют. Адель ловит себя на том, что идёт чуть медленнее, чем обычно, будто специально растягивает этот момент, хотя сама не может объяснить зачем. В подъезде пахнет сыростью и чужими сигаретами. Лампочка мигает, давая рваный свет, и на секунду кажется, что всё вокруг — декорация, не совсем настоящая. Вика открывает дверь первой, проходит внутрь, бросает ключи на тумбочку и, не оборачиваясь, уходит в комнату. Адель остаётся в коридоре чуть дольше, чем нужно. Снимает кроссовки, медленно, будто тянет время. Внутри странное ощущение — как будто она зашла не просто в квартиру, а куда-то глубже, куда раньше не пускала даже себя. — Ты зависла? — доносится голос Вики из комнаты. — Иду, — отвечает Адель, и её голос звучит ровнее, чем она чувствует. Комната встречает привычным беспорядком: вещи на стуле, раскрытая тетрадь, сигареты на подоконнике. Но теперь Адель смотрит на это иначе. Раньше это казалось ей просто «неаккуратно», сейчас — живым. Вика сидит на кровати, уткнувшись в телефон, но явно не читает. Просто держит его в руках. — У тебя есть что-нибудь поесть? — спрашивает Адель, больше чтобы что-то сказать. — Где-то было, — отвечает Вика, не отрываясь. — Если не сдохло. Адель усмехается, проходит на кухню, открывает холодильник. Там действительно почти пусто: какие-то остатки, упаковка молока, хлеб. — Ты вообще нормально питаешься? — кидает она. — А надо? — отзывается Вика. — Ну, желательно не умирать. — Постараюсь учесть. Адель достаёт то, что есть, начинает что-то собирать на скорую руку. Движения автоматические, но внутри всё ещё не отпускает это странное напряжение. Когда она возвращается в комнату, Вика уже отложила телефон и смотрит на неё. — Ты всегда всё контролируешь? — спрашивает она вдруг. Адель ставит тарелку на стол. — В смысле? — Ну… — Вика пожимает плечами. — Ты выглядишь так, будто у тебя всё по плану. Адель хмыкает. — Это иллюзия. — А на самом деле? Пауза. — Бардак, — коротко отвечает она. Вика чуть улыбается. — Тогда мы похожи. Они едят молча. Не потому что нечего сказать, а потому что слова сейчас будто лишние. В какой-то момент их пальцы случайно касаются, когда обе тянутся к одной вилке. И обе замирают. На долю секунды. А потом делают вид, что ничего не произошло. Но произошло. И это чувствуется слишком отчётливо. Позже Вика встаёт, подходит к окну, закуривает. Дым медленно заполняет пространство, смешиваясь с вечерним воздухом. — Ты боишься? — вдруг спрашивает она, не оборачиваясь. — Чего? — Всего этого. Адель не отвечает сразу. Смотрит на неё, на силуэт, на то, как она держит сигарету. — Да, — честно говорит она. Вика кивает, будто это и ожидала услышать. — Я тоже. И это звучит почти тихо. Почти уязвимо. В этот момент между ними происходит что-то ещё более важное, чем все предыдущие разговоры — они впервые признают это вслух. Без масок. Без защиты. Вечер тянется дальше. Они сидят на полу, разговаривают обрывками — о школе, о каких-то глупостях, о людях, которые их бесят. Иногда смеются, иногда замолкают, и эти паузы уже не давят. В какой-то момент Вика ложится на спину, прямо на пол, закидывает руку за голову. — Если я завалю экзамены, ты будешь надо мной ржать? — спрашивает она, глядя в потолок. — Конечно, — отвечает Адель. — Отлично. Значит, мотивация есть. — А ты? — Что я? — Будешь ржать, если я завалю? Вика поворачивает голову. — Нет. — Почему? Пауза. — Потому что ты не завалишь. И это звучит слишком уверенно. Адель отворачивается, потому что не знает, что на это сказать. Через какое-то время они остаются почти в темноте. Свет выключен, только уличные фонари пробиваются через окно. Вика сидит рядом, ближе, чем раньше. Слишком близко. Настолько, что Адель чувствует её тепло. — Ты опять зависла, — тихо говорит Вика. — Нет. — Врёшь. — Может быть. Пауза. И в этой паузе Вика чуть наклоняется ближе. Очень медленно. Как будто даёт шанс отодвинуться. Но Адель не двигается. И в какой-то момент между ними остаётся буквально несколько сантиметров. Дыхание становится слышно. Слишком. И именно в этот момент Вика резко отстраняется. — Забей, — говорит она, будто ничего не было. Но голос чуть сбит. Адель сидит, не двигаясь. Потому что она поняла. И Вика — тоже. И назад уже не совсем получится.