ненавидь меня правильно

7 Утро начинается не с тишины, а с какого-то глухого внутреннего напряжения, которое Адель чувствует ещё до того, как окончательно просыпается. Оно не оформлено в слова, не имеет конкретной причины, но висит внутри тяжёлым комком, будто предчувствие чего-то неприятного, неизбежного. Она лежит, не открывая глаз, прислушивается к собственному дыханию, к звукам квартиры, к редким шорохам за стеной, и постепенно реальность возвращается — медленно, но слишком чётко. Она не дома, и это ощущение уже не шокирует, а просто давит. В этом нет резкости, нет паники, есть только осознание, от которого никуда не деться. Когда она всё-таки открывает глаза и садится, тело откликается тяжестью, будто она не спала, а просто пролежала всю ночь в одном положении. В голове пусто и одновременно слишком много мыслей, которые она не хочет раскручивать. Из другой комнаты доносятся шаги — резкие, неровные, срывающиеся, и в этих звуках сразу чувствуется, что что-то не так. Вика не просто не спит — она на взводе. Это ощущается даже через стену. Адель встаёт, выходит в коридор и замирает на секунду, оценивая картину. Вика уже одета, будто собирается уйти прямо сейчас, и её движения слишком резкие, дёрганые, словно её раздражает абсолютно всё: молния на куртке, карманы, собственные руки. Она матерится себе под нос, ищет что-то и не может найти, и в этом хаосе есть что-то тревожное, выбивающее из привычного её состояния. — Ты куда так рано? — голос Адель звучит спокойно, но в нём уже есть настороженность. — Не твоё дело, — отрезает Вика, даже не поворачивая головы, и это звучит не как привычное отталкивание, а как защита. Адель делает шаг ближе, уже понимая, что лезет, но остановиться не может. Что-то внутри толкает её продолжить, как будто игнорировать это — хуже. — Что случилось? — Я сказала, не лезь, — на этот раз голос жёстче, резче, и в нём появляется то напряжение, которое до этого было только в движениях. Адель замирает на секунду, но не отступает. Вчерашний разговор, поведение Вики, её состояние — всё складывается в одну линию, и она делает вывод быстрее, чем думает. — У тебя опять что-то с интернатом? И в этот момент всё рушится. Вика резко поворачивается, и её взгляд становится опасным — не просто злым, а таким, в котором уже нет дистанции между эмоцией и действием. В нём слишком много всего сразу: злость, усталость, раздражение и что-то глубже, что Адель пока не может до конца считать. — Ты, блять, нормальная? — тихо, но с таким напряжением, что становится ясно — ещё одно слово, и будет взрыв. — Я просто пытаюсь понять, — отвечает Адель, чувствуя, как внутри поднимается раздражение в ответ на эту агрессию. — А я не хочу, чтобы ты понимала, — голос Вики срывается, становится громче, резче. — Мне это не нужно. Пауза между ними становится плотной, почти осязаемой, и в этой паузе Адель делает то, что делает всегда — идёт дальше, вместо того чтобы остановиться. — Ты ведёшь себя так, будто у тебя пиздец, и думаешь, я просто буду смотреть? — Да, блять! — Вика срывается окончательно. — Именно это ты и должна делать! И вот здесь разговор перестаёт быть разговором. Он превращается в столкновение. — Я не такая, — жёстко отвечает Адель, делая шаг вперёд. — Я заметила, — усмешка у Вики выходит резкой, почти злой. — Ты, сука, вообще из другого мира. — И что? — Адель не отступает, наоборот, сокращает дистанцию. — Это повод вести себя как ебанутая? На секунду всё замирает. Воздух словно сгущается, и в этом моменте уже нет пути назад. — Повтори, — тихо говорит Вика, и это тише звучит опаснее любого крика. Адель понимает, что зашла слишком далеко, но не отступает. — Ты слышала. Движение происходит резко. Вика делает шаг вперёд, хватает её за плечо и толкает к стене. Удар не сильный, но в нём достаточно злости, чтобы это перестало быть просто словами. Адель врезается спиной, на секунду сбивается дыхание, но она не отворачивается, не отводит взгляд, наоборот — смотрит прямо, упрямо. — Не смей так со мной разговаривать, — голос Вики низкий, сдавленный. — А ты не смей вести себя так, будто тебе можно всё, — отвечает Адель, и в её голосе уже не просто раздражение, а злость. — Мне можно всё, — почти шёпотом, но в этом шёпоте есть угроза. — Нет, — резко. — Ты просто привыкла, что никто не остаётся, поэтому и отталкиваешь всех заранее. И это попадает. Вика замирает. На долю секунды в её взгляде мелькает что-то другое — не агрессия, не защита, а живая, болезненная реакция. Но она тут же гасит это. — Закрой рот, — сквозь зубы. — Или что? — Адель уже не останавливается. — Или ты сейчас съебёшь отсюда. Пауза затягивается. Долгая, тяжёлая, в которой решается слишком много. — Нет, — спокойно, но твёрдо отвечает Адель. И это окончательно ломает ситуацию. Вика отпускает её резко, отступает, проводит рукой по лицу, будто пытается взять себя под контроль, но не получается. Она дышит тяжело, смотрит в сторону, избегает взгляда. — Ты вообще не понимаешь, куда влезла, — говорит она тише, но от этого только сильнее ощущается напряжение. — Тогда объясни, — выдыхает Адель. — Я не обязана. — А я не обязана молчать. Снова всплеск. — Да что ты, блять, хочешь от меня? — Вика срывается, и в её голосе впервые слышится не только злость, но и что-то сломанное. — Чтобы я рассказала, как меня обратно могут забрать? Как там всё пиздец? Как я не хочу туда возвращаться? Слова вылетают резко, будто она сама не планировала их говорить. — Там не спрашивают, хочешь ты или нет, — добавляет она уже тише, почти сдавленно. — Там решают за тебя. Всегда. И если я снова накосячу, меня просто заберут. И всё. Адель молчит, потому что не знает, что сказать. Потому что впервые понимает, что за всей этой агрессией стоит не просто характер, а страх. Настоящий. Глубокий. — Я не хотела… — начинает она, но Вика сразу перебивает. — Мне похуй, чего ты хотела, — тихо, устало. И это звучит хуже любого крика. Она хватает куртку, открывает дверь и, не оборачиваясь, бросает: — Я сказала не лезть. Дверь захлопывается резко, и звук разносится по квартире слишком громко. Адель остаётся одна. Она стоит несколько секунд, не двигаясь, потом медленно опускается на пол, прислоняясь спиной к стене, туда, где её только что держали. Внутри всё ещё гудит от адреналина, но поверх него начинает проступать другое чувство — тяжёлое, неприятное, липкое. Вина. Она проводит рукой по лицу, закрывает глаза и тихо выдыхает, пытаясь собрать мысли, но они расползаются. И самое странное — она понимает, что всё равно не жалеет, что осталась. Адель не сразу поднимается с пола. Она ещё какое-то время сидит, уставившись в одну точку, будто пытается переварить всё, что только что произошло, но мысли не складываются, а только сильнее путаются. Внутри всё ещё гудит — от слов, от чужой злости, от собственной резкости, и это состояние не отпускает, а тянется за ней, когда она всё-таки встаёт, накидывает куртку и выходит из квартиры, не до конца понимая, куда именно идёт. Свежий воздух не помогает. Он холодный, резкий, бьёт в лицо, но не выбивает из головы ни одну мысль. Адель идёт быстро, почти не разбирая дороги, просто чтобы не стоять на месте, просто чтобы не возвращаться обратно в ту тишину, где слишком громко звучат чужие слова. Она замечает их не сразу. Чёрная машина стоит чуть дальше от подъезда, слишком знакомая, слишком чужая в этом дворе. Сначала она просто скользит по ней взглядом, не придавая значения, но потом внутри что-то щёлкает, и шаг замедляется сам собой. Дверь открывается. — Адель. Голос матери. Спокойный. Слишком спокойный. Она замирает. На секунду. Этого достаточно, чтобы они поняли — она узнала. — Ты серьёзно? — выдыхает Адель, уже чувствуя, как внутри поднимается раздражение. — Вы что здесь делаете? Отец выходит следом, закрывает дверь машины и смотрит на неё так, будто ничего необычного не происходит, будто это обычная встреча, а не попытка перехватить её у подъезда. — Мы тебя ищем, — ровно говорит он. — Сядь в машину. Не “пожалуйста”. Не “давай поговорим”. Приказ. Адель усмехается криво, делая шаг назад. — Нет. Пауза. Короткая. Но сразу напряжённая. — Адель, — мать делает шаг ближе, голос становится мягче, почти осторожным, — хватит устраивать цирк. Поехали домой. И вот это слово — “домой” — режет. — Это не дом, — резко отвечает она. — Это декорация. Мать на секунду теряется, но быстро берёт себя в руки. — Ты сейчас говоришь глупости. Мы переживаем за тебя. — Правда? — усмешка становится жёстче. — А когда вы улетали в очередной отпуск и даже не спросили, как у меня дела, вы тоже переживали? Отец вздыхает, будто устал от этого разговора ещё до его начала. — Мы не будем сейчас это обсуждать. Сядь в машину. — Я сказала нет. Голос Адель становится холодным, твёрдым, и в нём уже нет сомнений. — Ты живёшь непонятно где, с кем попало, — продолжает он, игнорируя её тон. — Это ненормально. — А с вами нормально? — резко. — Жить в доме, где меня нет? Молчание. На секунду. И этого хватает, чтобы напряжение стало ещё плотнее. — Мы даём тебе всё, — вмешивается мать, уже чуть резче. — Всё, о чём другие только мечтают. — Вы даёте деньги, — перебивает Адель. — Это не всё. — Это больше, чем у большинства, — холодно отвечает отец. — Тогда заберите, — бросает она. — Мне похуй. И это уже удар. Не громкий, но точный. Они переглядываются, и в этом взгляде появляется раздражение. Настоящее. — Ты ведёшь себя как ребёнок, — жёстко говорит отец. — А вы ведёте себя так, будто у вас его нет, — сразу же отвечает Адель. Пауза затягивается. Долгая. Неприятная. Мать делает ещё один шаг, уже ближе, почти вплотную. — Адель, хватит. Мы забираем тебя домой. И в этом “забираем” нет вопроса. Только решение. Но Адель не двигается. — Попробуйте, — тихо говорит она. Смотрит прямо. Не моргая. И в этот момент становится понятно: она не поедет. Ни при каких условиях. Отец задерживает на ней взгляд дольше обычного, будто оценивает, где граница, где можно надавить, но впервые за всё время этой ситуации он понимает — давить бессмысленно. Она уже вышла из-под их контроля. Он выдыхает медленно, отворачивается. — Делай, что хочешь, — бросает он холодно. — Но не рассчитывай, что мы будем это терпеть вечно. — Я и не рассчитываю, — спокойно отвечает Адель. Мать смотрит на неё ещё несколько секунд, будто хочет что-то сказать, но не находит слов. Потом просто отворачивается и садится в машину. Дверь захлопывается. Машина уезжает. Адель остаётся стоять. Одна. На холодной улице. И внутри у неё пусто. Не потому что ей всё равно. А потому что она только что окончательно выбрала. И назад дороги больше нет.