Космология Когтевранского Интроверта

Дверь захлопнулась, отсекая залитое слезами, испуганное лицо Хелен Кристалл. Гробовая тишина, густая и тяжёлая, как сироп, заполнила кабинет. Гермиона Грейнджер не села. Она стояла у своего массивного дубового стола, опершись на него руками, и смотрела в одну точку на стене, где висел портрет одного из бывших заместителей директора, мирно дремавшего в раме. Её пальцы с такой силой впились в полированную древесину, что казалось, вот-вот останутся вмятины. Но физическое напряжение было ничто по сравнению с тем ураганом из горечи, стыда и леденящего анализа, что бушевал внутри. «Флориан Вереск. Преступник». Слово висело в воздухе, отдаваясь в висках металлическим привкусом. Его теперь разыскивают авроры. Он подозревается в пособничестве деятельности, направленной на возрождение Тёмного Лорда. В незаконных исследованиях темпоральных аномалий с применением запрещённого артефакта — Зеркала Кельвина. Возможно, в похищении собственного отца. В сознании всплыла официальная формулировка из служебной записки, и каждая строчка в ней была словно удар бича. И мы… мы все здесь, в этих стенах, сами загнали его в эту клетку. Мы вручили его Долгову на серебряном блюде, с карточкой, на которой было написано: «Возьмите, он нам не нужен. Он брак». Она снова увидела это с пронзительной ясностью. Большой зал. Трескотня Полли Чапман, этот назойливый, ядовитый шершень в улье Хогвартса: «Вереск с Долговым — одного поля ягоды! Настоящий клуб изгоев!» И тогда она, Гермиона, с раздражением отметила это как очередную глупость. Но сейчас, с калейдоскопической чёткостью, она вспомнила лицо Флориана в тот миг. На его обычно бледных, невыразительных чертах вспыхнула улыбка. Быстрая, как всполох северного сияния, и такая же горько-торжествующая. Тогда это показалось ей извращённой реакцией на оскорбление. Теперь она понимала. Для него, годами существовавшего в роли невидимки, эта фраза стала актом признания. Посвящением. Его причисляли к тому, кого он, без сомнения, боготворил — к холодному, недостижимому интеллекту Антона Долгова, который с первого дня смотрел на Хогвартс как на интересный, но в целом неудачный эксперимент. А что предложил ему Хогвартс? Что было в его арсенале для Флориана Вереска? Калейдоскоп унизительных мелочей, которые, складываясь, образовывали непробиваемую стену. Насмешки Чапман и её свиты, ставшие таким же привычным фоном, как гул голосов в Большом зале. Добродушный, но пустой Бен, чьи попытки «дружить» лишь подчёркивали пропасть непонимания между «нормальными» и «ботанами». Люси с её навязчивой, деспотичной заботой, которая таскала его на квиддич. Её собственный, выверенный и безжалостно логичный отказ в зачислении на зельеварение. «Исключене — это дыра в стене. Сначала в неё проскальзывает один талантливый ученик. Потом — другого просят родители... А потом мы обнаруживаем, что стены нет». Как же горько звучали теперь эти её слова! Она так рьяно охраняла целостность стены, что не заметила, как за её спиной раздавливают хрупкий, уникальный росток. И этот жалкий, последний аккорд — Хелен Кристалл. Анонимная открытка. Жалкая, робкая попытка какого-то человеческого контакта, которую он спрятал. Сохранил. И та, что послала её, теперь с истерикой и всхлипами отрекалась от своего же поступка, боясь насмешек. Боялась песни! Песни, которую, без сомнения, сочинила бы Полли Чапман! «Очень по-гриффиндорски. Позорно». Она бросила это обвинение девочке, но на самом деле целила в самое сердце системы. В себя. Они воспитали поколение, где социальное одобрение, принадлежность к «стае» важнее простой человеческой порядочности. Где можно быть героем на квиддичном поле и при этом трусом, дрожащим при мысли, что твоё мимолётное проявление доброты станет предметом насмешек. А Рейвл? Та самая хаффлпаффка, в которой Гермиона с изумлением признавала острый, аналитический ум, родственный её собственному, провела безупречную операцию по саботажу. Она сознательно и мастерски обезвредила сам процесс допроса, используя его же правила. Её бесконечные оговорки «этому не место в протоколе» были безупречным щитом и оружием. Между ней и Вереском что-то мелькнуло — интеллектуальный вызов, попытка диалога на одном языке. А потом — ничего. Стенa. Вереск стал смотреть на неё как на дементора. Почему? Неужели он не видел, как она, с лицом, искажённым настоящей, неподдельной яростью, набросилась на тех клоунов с «Люмосами», осквернявших его боль? Или видел, но было уже поздно? Теперь, на допросе, она не позволяла себе даже намёка на эту связь. Она кричала на его карикатурных фанатов, защищая его боль от опошления, но здесь, перед аврорами, превратилась в идеального, бесполезного свидетеля. «Она не понадобится». Джиман был прав. В этой Анне Рейвл не осталось ничего, что могло бы указать путь к Флориану. Она сама позаботилась об этом, принеся в жертву даже возможность быть понятой, лишь бы не выдать ни единой ниточки, ведущей к нему. Вереск не был воином. Не Джеймс Поттер, с пелёнок горевший жаждой подвигов и карьеры аврора. Не Честер Лестрейндж, с рождения обречённый нести бремя своей фамилии и оттачивавший тёмное, унаследованное мастерство. На её уроках Защиты он не рвался вперёд, не блистал в практикумах. Он отсиживался, предпочитая теорию. Но она-то видела его оценки на СОВ. «Превосходно» по Заклинаниям. «Превосходно» по Защите. Одного только теоретического запаса и точности произношения хватило бы, чтобы разобрать по косточкам всю свиту Чапман, не прибегая к запрещённым приёмам. А свита у Чапман была пёстрая — третьекурсники, четверокурсники, пятикурсники, сама Чапман училась на четвёртом. Это для шестикурсника с его потенциалом — даже не противники, а так, мелкая мошкара, которую можно разогнать одним щелчком. Но он не поднимал палочку. Потому что инстинктивно, с точностью вычислительной машины, понимал: стоило бы ему это сделать, как из ниоткуда возник бы рыцарь справедливости Джеймс Поттер, с благородным вопросом: «Ты чего малышей обижаешь?». И против него, «странного», «неотмирного» Вереска, мгновенно ополчилась бы вся «нормальная» масса школы. Система защищала своих, выталкивая чужаков. И участники свиты Чапман это знали. Знали на каком-то животном, стайном уровне. И именно поэтому позволяли себе всё. Потому что инстинктивно понимали: в этой их слабости — их сила. Ирония была горькой и совершенной. Теперь весь замок гудел о том, что этот самый «ботаник», не испустив ни единой вспышки света от палочки, голыми руками и холодным магловским расчётом, уложил на лопатки того самого будущего аврора. В её душе, душе преподавателя Защиты, шевельнулось профессиональное, почти что восхищённое признание. Элегантно. Эффективно. Без магии. Без пафоса. Чистая механика и психология. На что ты ещё был способен, Флориан Вереск? Какие ещё таланты дремали в тебе, задавленные необходимостью быть невидимкой? Возможно, ты и сам не знал. А система, которую ты с такой математической точностью описал своим «нормальным распределением», так и не дала тебе раскрыться. И на этом безрадостном фоне появился он. Антон Долгов. Холодный, как космический вакуум, отстранённый, как наблюдатель из иной реальности. Он не предлагал дружбы, не требовал влиться в коллектив, не пытался его «исправить». Он предложил социальный лифт, альтернативный квиддичу, дуэльным клубам и прочей показушной активности. Лифт для тех, чья сила не в громких заклинаниях, а в тихой, неутомимой работе мысли. Он вывесил на доске свои головоломки, и Флориан Вереск стал первым, кто нашёл ключ. Не самый сильный, не самый популярный, но самый умный. Долгов увидел в нём не проблему, а инструмент. И Вереск, годами томящийся в безвестности, с благодарностью ухватился за эту возможность. Между ними возникла та самая, невидимая для всех связь — общая тайна. Настолько прочная, что никто в Хогвартсе, включая её, Гермиону Грейнджер, с её вечной подозрительностью и отработанным до автоматизма умением видеть подвох, не заподозрил неладного до самого конца. Ведь ничто так не скрепляет, как общая тайна. Гермиона машинально подняла взгляд на висящую над её столом фотографию Отряда Дамблдора. Их Отряда Дамблдора, а не той организации, в которую агитировал вступать Панджу Уизли. С болезненной ясностью она вспомнила ту ночь в библиотеке. Это нелепое, дурацкое предложение Долгова. «Может, в отпуск съездим? Или ребёнка заведём?» Тогда её взбесили эта наглость, этот абсурд, этот сюрреалистический прорыв в её упорядоченный мир протоколов и отчётов. Теперь, отстранённо анализируя, она видела лишь блестящую, холодную манипуляцию. Он отвлекал её. Загораживал собой что-то. Или кого-то. Тот самый тёмный проход между стеллажами, где, как она теперь с ужасом понимала, мог прятаться Вереск, ведущий свои запрещённые изыскания. Долгов защищал своего агента. Свою единственную точку опоры в этом замке, полном шума и ярости. А что делала она? Она, когда-то основавшая «Г.А.В.Н.Э.» и боровшаяся за права тех, кого все считали недостойными внимания? Она, гордившаяся тем, что в её Отряде Дамблдора находилось место для каждого, даже для самого странного? Она ослепла. Она не увидела, как тот, кто нуждался в защите больше всех — тихий, незаметный, не вписывающийся в ложе «нормальности» — медленно, день за днём, приносился в жертву молоху школьной иерархии. В её годы здесь была Луна Лавгуд. Та была настолько странной, так далеко выходила за все мыслимые границы, что рядом с ней Вереск казался образцом конформизма. Но её Отряд Дамблдора, её товарищи по борьбе, приняли Луну. Со всеми её чудачествами, серёжками-редисками и верой в мозгошмыгов. Они нашли в её инаковости силу, уникальность, другой взгляд на мир. А что сделали они для Вереска? Что сделала она, Гермиона, ставшая частью системы? Он искал «трещины». Трещины в ткани реальности, о которых так поэтично и пугающе говорил Долгов. А нашёл он их здесь, в Хогвартсе. В нас. В нашей глухоте, в нашем равнодушии, замаскированном под благие намерения. И когда Долгов указал ему на эту трещину, он без колебаний шагнул в неё. Потому что по ту сторону была не преступность. Было Признание. Было Дело, которое он мог делать лучше всех. Было Значение. Было ощущение, что его ум, его уникальность, его невидимость — не обуза, а ключ. И теперь он — преступник. А Долгов бесследно испарился. Возможно, ушёл через одну из тех самых пространственно-временных складок, о которых так загадочно рассуждал на своём собеседовании, оставив своего юного протеже, своего «артефакта», одного разбираться с последствиями. Гермиона медленно, будто каждое движение давалось с огромным трудом, опустилась в своё кресло. В горле стоял ком — не слёз, а чего-то гораздо более горького и бесполезного — полного, оглушающего понимания собственного поражения. Они создали среду, в которой такой человек, как Флориан Вереск, был обречён либо сломаться, либо найти себе иного, тёмного покровителя. Они собственными руками выковали инструмент и вручили его тому, кто видел в нём не личность, а средство для достижения своих целей. Для починки — или, что гораздо страшнее, — для разрушения миров. И теперь этот инструмент был безвозвратно утерян для них. Сломан. Или, что куда ужаснее, — переплавлен в нечто совершенно новое, острое, опасное и абсолютно чуждое всему, что олицетворял Хогвартс. И он летел куда-то в ночь, на старой, неказистой метле, оставляя позади не просто школу, а саму возможность когда-либо быть понятым, принятым, спасённым. А они остались. С их бесконечными расписаниями, протоколами, летающими мячами, дуэльными клубами и вечными, мелкими сплетнями. С системой, которая продолжала с безжалостной эффективностью штамповать «взаимозаменяемые элементы», без сожаления отбраковывая «уникальные артефакты», не понимая, что именно в них — и только в них — заключено будущее. И в этом осознании был самый горький, самый беспощадный урок из всех, что она, Гермиона Грейнджер, когда-либо получала. Дверь приоткрылась без стука — так, как это делают только свои. Гарри Поттер вошёл в кабинет, на секунду задержался на пороге, окидывая взглядом ссутулившуюся фигуру подруги, и тихо притворил створку за спиной. — Джиман уже закончил? — спросил он, скорее чтобы обозначить своё присутствие, чем получить ответ. — Я встретил их в коридоре. Юная мисс Кристалл в истерике, мать пытается её успокоить, Перси выглядит так, будто хочет провалиться сквозь пол. Гермиона не обернулась. Она по-прежнему сидела в кресле, уставившись в стену, где портрет бывшего замдиректора приоткрыл один глаз, с интересом наблюдая за разворачивающейся драмой. — Я наговорила ей лишнего, — глухо произнесла она. — Сорвалась на девочке. На ребёнке, который просто испугался. Гарри подошёл ближе, положил руку ей на плечо — тяжёлую, твёрдую, но не давящую. Просто присутствие. — Ты редко говоришь лишнего, — заметил он. — Обычно ты говоришь именно то, что нужно. Даже если это больно слышать. — В данном случае это была не педагогика, Гарри. Это была злость. На неё. На себя. На всю эту ситуацию. — Понимаю, — кивнул он. — Но сейчас не об этом. Он обошёл кресло и сел напротив, так что теперь они смотрели друг другу в глаза. Его шрам на лбу, давно уже ставший просто бледной линией, чуть заметно выделялся в свете лампы. — Я только что говорил с Макгонагалл. И с министром. С сегодняшнего вечера в Хогвартсе будет дежурить полдесятка авроров. Постоянное присутствие, круглосуточное, посменное. Не для расследования — для безопасности. Гермиона моргнула, переваривая информацию. Её аналитический ум, даже в состоянии глубочайшего самоедства, мгновенно включился в работу. — Полдесятка авроров в замке, — медленно повторила она. — Нам надо для начала найти нового звездочёта. Кто-то же должен преподавать астрономию. Гарри слегка качнул головой, и в этом жесте было что-то почти извиняющееся. — Уже нашли. Отставной аврор, Теодор Альбедо. В своё время сдал ЖАБА по астрономии на «Превосходно». Неглупый человек, спокойный, наблюдательный. Министерство согласно, что... — Что он будет следить за обстановкой, — закончила Гермиона. Её голос зазвучал ровно, без эмоций, но Гарри знал этот тон. Это был тон «очень плохой идеи, сейчас я буду спорить». — Человек Министерства в Хогвартсе. Опять. Гарри медленно, почти машинально, провёл пальцем по левой руке, по тому месту, где когда-то горели слова «я не должен лгать». Теперь кожа была чистой, но жест остался — рефлекс, который не проходил годами. — Гермиона, это не одно и то же, — сказал он тихо. Она вскинула на него глаза, и в них полыхнуло что-то — не гнев, а старая, выстраданная боль. — Правда? А что именно изменилось? Тогда, при Амбридж, Министерство тоже говорило, что присылает нам помощь. Что будет следить за порядком. Что это для нашего же блага. И мы... — Я помню, — перебил Гарри. Его голос оставался ровным, но в нём появилась та самая сталь, которая когда-то вела их через все битвы. — Я помню каждый день того года. Я помню, как она заставляла меня писать эти строки. Я помню, как ты собирала Отряд Дамблдора в Выручай-комнате, потому что нам больше негде было учиться защищаться. Я помню, чем это кончилось. Он подался вперёд, и его зелёные глаза, такие похожие на глаза Лили, смотрели на неё в упор. — Поэтому я и говорю: это не одно и то же. Тогда Министерство врало. Оно прикрывало Амбридж, потому что она делала то, что им было нужно — зачищала школу от «неблагонадёжных». Министр Фадж прятал голову в песок. А сейчас... сейчас мы не прячемся от проблем. Мы просто пытаемся понять, что произошло. И защитить детей от того, что может прийти извне. Долгов был снаружи. Мы его пропустили. Мы не хотим пропустить ещё кого-то. Гермиона молчала. Её пальцы, всё ещё сжимавшие подлокотники кресла, чуть заметно дрожали. — Гарри, я понимаю, почему ты это делаешь, — наконец произнесла она. — Правда понимаю. Но посмотри на ситуацию моими глазами. Она медленно, будто собираясь с силами, выпрямилась в кресле. — Половина преподавателей Хогвартса — ветераны войны с Волдемортом. Макгонагалл сражалась в битве за Хогвартс. Флитвик — тоже. Спраут помогала оборонять замок. Невилл, в конце концов! Ты хочешь сказать, что кто-то из них может вызывать сомнения? Она сделала паузу, давая словам улечься. — Те, кто не воевал, работают здесь полтора-два десятилетия. Они ни разу — ни разу — не дали повода усомниться в своей лояльности или компетентности! Даже эксцентричный Онботл и баба Манга со своими бреднями. Она повернулась к Гарри, и в её глазах зажглась та самая страсть, что когда-то создала отряд Дамблдора. — Долгов был новым. Мы расслабились, да. Пропустили его. Мы не проверили его так, как следовало. Мы привыкли, что опасность приходит с узнаваемым лицом и с тёмной меткой. А он пришёл без лица. Без прошлого. Без всего, за что можно было зацепиться. И мы его пропустили. Она перевела дыхание. — Но его больше нет. Он исчез. А на его место Министерство ставит человека, который не вызывает сомнений... у Министерства. У вас же! И ты не видишь здесь проблемы? Гарри смотрел на неё долго, очень долго. Потом медленно, с какой-то обречённой тщательностью, закатал рукав обратно. — Вижу, — сказал он наконец. — Я всё вижу, Гермиона. Вижу, что мы опять строим барьеры там, где нужно строить мосты. Вижу, что каждый раз, когда мы пытаемся защититься от прошлого, мы создаём будущее, полное новых ошибок. Он сел на подоконник, и в этом жесте вдруг проступила вся его усталость — не физическая, а та, глубокая, что копится годами. — Но у меня нет другого выхода. Пойми: прямо сейчас где-то по стране летает на старой метле мальчишка, который знает о темпоральных аномалиях больше, чем весь Отдел Тайн. Его отец, магл, исчез из собственного дома. Скорпиус Малфой называет себя Королём, верит в свою абсолютную непричастность ко всей этой истории и периодически выкидывает такое, что у Снейпа подкосились бы ноги. А Долгов... — он развёл руками. — Долгов может быть где угодно и кем угодно. Гарри на мгновение замолчал, и взгляд его упал на стену кабинета — туда, где в тяжелой золоченой раме, чуть склонив голову, сидел Альбус Дамблдор. Бывший директор, казалось, дремал, но Гарри знал эту манеру — полуприкрытые веки, из-под которых неизменно следили внимательные, пронзительно-голубые глаза. — Профессор, — голос Гарри дрогнул, и в нём проступило что-то очень знакомое — та самая интонация семнадцатилетнего мальчика, который когда-то тонул в отчаянии и искал хоть какой-то якорь. — Скажите вы, что это не одно и то же. Что Амбридж была… Средством контроля власти, а это просто необходимость. Мы имеем дело с деятельностью по возрождению Волдеморта. Вы же понимаете! Портрет открыл глаза. Взгляд Дамблдора — голубой, пронзительный, бесконечно усталый — медленно перешёл с Гарри на Гермиону и обратно. Он не улыбнулся своей обычной, чуть лукавой улыбкой. Вместо этого на его лице застыло выражение, которое Гермиона не могла определить иначе как грустное понимание. — Гарри, — мягко произнёс портрет, и его голос был точь-в-точь таким, каким Гермиона помнила его с детства — спокойным, чуть насмешливым и бесконечно мудрым. — Ты ведь уже всё решил. Зачем ты ищешь у меня одобрения? Гарри дёрнулся, будто его ударили. — Я не ищу одобрения. Я просто хочу… — Ты хочешь, чтобы я сказал: «Ты прав, Гарри». Чтобы снять с себя тяжесть выбора. — Дамблдор слегка наклонил голову. — Но два месяца назад, когда Рональд нашёл Альбуса и Скорпиуса в на опушке Запретного Леса, ты пришёл ко мне. Помнишь? Я сказал тебе тогда: мы не можем оградить детей от опасности. Мы можем только помочь им подготовиться к ней. Повисла тишина. Гермиона переводила взгляд с портрета на Гарри и обратно. — А ты послушал Бейна, — продолжил Дамблдор, и в его голосе впервые проступила тень печали. — Кентавра, который говорил о «чёрном облаке» над твоим сыном, которое могло быть чем угодно. И ты запретил Альбусу видеться со Скорпиусом. Что изменилось с тех пор, Гарри? Гарри молчал. Его руки, лежащие на коленях, сжались в кулаки. — Я не осуждаю тебя, — тихо добавил портрет. — Я понимаю твой страх. Я сам... при жизни... часто ошибался, пытаясь защитить тех, кого любил, от правды, к которой они были не готовы. Но сейчас речь не об этом. Дамблдор перевёл взгляд на Гермиону, потом снова на Гарри. — Вы оба спрашиваете о разном. Ты, Гермиона, спрашиваешь «как так вышло». И это правильный вопрос. А ты, Гарри, спрашиваешь «что делать». И это тоже правильный вопрос. Но не надо смешивать их. И не надо, — он сделал едва уловимую паузу, — перекладывать ответственность на меня. — Я не перекладываю, — глухо возразил Гарри. — Перекладываешь, — мягко, но непреклонно сказал Дамблдор. — Мой портрет сейчас висит в каждом кабинете, каждом коридоре, в каждой приёмной. Я стал символом. Символом мудрости, дальновидности, правильности. Забавно, не правда ли? Вы теперь смотрите на этот символ и ждёте, что он примет решение за вас. Но вы сами, люди, приняли решение сделать меня таким символом. Не я просил вас об этом. Гарри медленно поднял голову. Его взгляд встретился с глазами портрета. — Вы хотите сказать, что я ошибаюсь? — Я хочу сказать, что вопрос не в том, ошибаешься ты или нет. Вопрос в том, готов ли ты отвечать за своё решение сам. Без оглядки на меня. Без попытки списать последствия на «совет великого Дамблдора». В комнате повисло тяжёлое молчание. Гермиона смотрела то на Гарри, то на портрет, и в её голове с бешеной скоростью прокручивались все те разговоры, все те моменты, когда она сама мысленно апеллировала к образу Дамблдора, ища оправдания своим поступкам. — Да и в самом деле, что теперь значит моё мнение? — вдруг произнёс портрет, и в его голосе прозвучала та самая, давно знакомая, чуть усталая ирония, которая всегда предшествовала уходу от прямого ответа. — Я всего лишь краска и воспоминание, Гарри. Краска и воспоминание. Он откинулся на спинку своего портретного кресла, и его глаза снова стали непроницаемыми, устремлёнными куда-то вдаль, за пределы кабинета, за пределы этой комнаты, за пределы всего, что они могли видеть. Гарри долго смотрел на него. Потом медленно перевёл взгляд на Гермиону. Он глубоко вздохнул — так, как вздыхают люди, которые только что получили ответ на вопрос, который боялись задавать, и теперь этот ответ нужно нести дальше самому. — У меня нет выбора, — сказал он тихо, и в этом «нет выбора» было всё: и согласие с Дамблдором, и отрицание его слов, и усталость, и решимость, и обречённость человека, который слишком хорошо знает цену компромиссам. — Правда, нет. Он посмотрел на неё в упор. — Ты спрашиваешь, как так вышло. Это правильный вопрос. Мы обязаны на него ответить. Потом. Когда обеспечим безопасность. Когда найдём Вереска, поймём, что случилось с его отцом, и убедимся, что очередной «Король» не решит переписать историю заново. А сейчас... сейчас мне нужен человек в Хогвартсе, которому я доверяю. Не Министерство. Не система. Я. Гермиона молчала. В этом молчании уместились все её доводы, вся её боль, весь её гнев на себя и на мир. И ещё — странное, щемящее чувство, которое она не могла до конца определить. То ли уважение к его честности. То ли горечь от того, что даже они, Поттер и Грейнджер, не могут вырваться из проклятого круга «мы и они», «свои и чужие». — Когда он приступает? — спросила она наконец. Голос звучал ровно, профессионально. Маска преподавателя снова была надета. — Через неделю, — Гарри поднялся с подоконника. — Я пришлю тебе его личное дело. И, Гермиона… Она вопросительно подняла бровь. — Присмотри за ним. Не потому что я не доверяю. А потому что... — он запнулся, подбирая слова. — Потому что я доверяю и тебе. Потому что если мы и дальше будем просто «выполнять функции», мы потеряем ещё кого-нибудь. А я больше не хочу никого терять. Он вышел, оставив дверь приоткрытой. Гермиона стояла у стола, глядя на полоску света из коридора, и думала о том, что Гарри прав. И неправ одновременно. Как и она сама. Как и все они. Система, которую они построили, была несовершенна. Но другой у них не было. И пока они искали идеальную, в эту несовершенную продолжали проваливаться Флорианы Верески. Она медленно опустилась в кресло, и последняя мысль перед тем, как погрузиться в отчёты, была горькой и беспощадной: «Мы ищем преступника. А надо было просто заметить человека. Вовремя. Тогда, когда это ещё могло что-то изменить.»