Космология Когтевранского Интроверта

Очередь таяла. Вот я расправилась с трудным Тофти, отправив его по родовому гриффиндорскому следу, хоть в нём и плескалась добрая кружка слизеринской хитрости. Потом была упрямая Викерс — чистый Пуффендуй, земля и верность. А вот… Вереск. Едва его неряшливые волосы коснулись моей ткани, мир перевернулся. Я погрузилась в холодный, ясный поток. О, да. Прекрасный материал для Когтеврана. Ум, отточенный как скальпель, любопытство, не знающее берегов, и почти физическое отвращение к глупости. Лёгкое презрение ко всему иррациональному. И прямо под этим острым лезвием интеллекта — твёрдый, слепой, как гранитная плита, постулат: никакого волшебства нет. Меня это позабавило. Мальчик уже видел парящие свечи, призраков, прошел сквозь волшебный барьер. Но знание это было фундаментальным, как закон тяготения: магии не существует. Великолепно! Такой изощрённый скепсис в одиннадцать лет — верная примета Когтеврана. Я готова была уже выкрикнуть это, но годы научили меня терпению. Первое впечатление — лишь верхушка айсберга. Чтобы вынести правильный вердикт, важно понять, чего будущий студент ожидает от Хогвартса, а для этого следует заглянуть в момент, который у всех первокурсников случился месяц назад. День, когда пришло письмо. И я нырнула глубже. И увидела восторг. Чистый, ослепительный, детский восторг. Флориан держал в руках конверт из плотного пергамента и верил. Верил, что нашёл разгадку. «Так вот почему они меня не принимают. Потому что я волшебник. А там все будут волшебниками, все будут такими, как я». Он даже сказал об этом отцу, магловскому военному с лицом, высеченным из гранита усталости. Отец покачал головой. «Я не знаю этого вашего волшебного мира, но любое сообщество устроено одинаково… Я видел достаточно сообществ, сынок. Если это ваше волшебное сообщество устроено по-другому — вот это и будет настоящим волшебством». И мальчик ухватился за эту мысль, как утопающий за соломинку. Ведь этот мир волшебный. Он должен быть другим. Прекрасная, хрупкая надежда. Она теплится где-то в самом ядре, под слоями скепсиса и подростковой угловатости. Это мог бы дать ему Пуффендуй. Но есть ли у него подходящие для Пуффендуя качества? Мелькнул эпизод. Он стоит на ринге, в его челюсть прилетает кулак в перчатке. Он думает, что не успевает ответить, потому что его мозг медленно реагирует. Ха! Он просто не хочет бить, потому что не хочет причинять боль. Мелькнули и другие картинки. Тихое сидение с раненой вороной, которую не принимала стая. Осторожная забота о соседской собаке. Жажда дружбы, принятия, места, где он не будет «неправильным». То, что ценится в Пуффендуе. О, да, в нём это было. Спрятано глубоко, под слоями брони и разочарований, но было. И тут его мысль, тихая и отчаянная, ударила в меня, как нож: «Только не в Пуффендуй». «Почему же не нет? — спрашиваю я внутри его сознания. — Ты же мечтал о дружбе. Где же её искать, если не там?» В его памяти всплывает воспоминание, совсем свежее, всего пару часов назад. Тёмный туннель. Паника. Его «социальная невидимость», этот хитрый детский фокус, даёт сбой в абсолютной тьме. А потом слепящий свет фонаря. Поезд вырывается на свет. И тут же — палец, тычущий в него. Девичий голос, полный отвращения и страха: «Что это?!» И следом — летящая металлическая фляга. Удар. Не столько физический — он знает настоящую боль от ударов на магловских тренировках. Там он и синяки получал, и губы до крови разбивал. Нет. Это удар по надежде. «И тут я лишний. Неправильный. Прав был отец: все сообщества устроены одинаково» — слёзы потекли от крушения целого мира. Волшебного мира, который должен был спасти его. Так вот откуда этот гранитный постулат «никакого волшебства нет»! Зачарованный потолок и призраки для него не волшебство. То волшебство, в которое он поверил, оказалось миражом. Следовательно, его не существует. Железная логика отчаяния. «Лучше в Слизерин», — умоляла следующая мысль, и я увидела, как в поезде высокий первокурсник с холодными глазами, уже отмеченный мной для Змеиного дома, молча затянул его в купе. Старшекурсники остановили кровь, бормоча что-то про «негоже волшебнику ходить в таком виде, даже маглорождённому». Они говорили об этикете, о крови, о порядке. Флориан не слушал, но их отстранённая, холодная эффективность была ему ближе истерики в другом купе. И самое главное — та девочка, что бросила флягу, сказала: «Лишь бы не в Слизерин». Идеальное место, чтобы держаться от неё подальше. «Они сказали «даже маглорождённому», — мягко указываю я. — Тебя не смутило слово «даже»? Для них ты всегда будешь грязнокровкой. Ты знаешь, что такое «грязнокровка» в их устах? Твой отец… да, в его мыслях есть слизеринские качества: строгость, дисциплина, вера в то, что мир жёсткий, что за своё место нужно бороться. Но не это высокомерное презрение к крови. Ты ищешь убежища среди тех, для кого ты навсегда будешь чужаком второго сорта. Это не выход.» «Не в Пуффендуй… — настойчиво стучала его мысль, заглушая всё. — Пожалуйста, не в Пуффендуй». Можно было вернуться к первоначальному решению. Когтевран. Там его острый ум оценят. Там будут такие же, как он, погружённые в свои мысли. Его не станут трогать. Он будет в безопасности — и в вечном, холодном одиночестве среди книг. Именно таким, как сейчас. Но я ненавижу сдаваться. Ведь именно от моего решения зависят следующие семь лет каждого ученика. И что же мне делать? Насильно отправить его в Пуффендуй? Заставить его принять братство, в которое он теперь не верит? Это сломает его. Высокомерие сломать можно. Страх — преодолеть. Но вот эту свежую, кровоточащую рану разочарования — нет. Лучше убедить. Я пытаюсь аппелровать к логике, единственному инструменту, который он уважает. «Ты знаешь, почему она это сделала? Почему ты думаешь, что причиной её поступка стал именно ты?» Его ответ был безжалостен: «Потому что могла». «А откуда ты знаешь, что она знала, что может?» — парировала я. Мне невыносимо хотелось показать ему её воспоминание.  Её испуг в темноте, мгновенную, животную реакцию, которую она тут же замазала показной жестокостью. Но я не могу. У меня есть кодекс чести. Я секретов своих клиентов не выдаю. Никому и никогда. Последний аргумент оставался слабым, почти безнадёжным: «Но в том купе была другая девочка. Ты же слышал, она сказала: «По-моему, он хороший». Это уже не имело значения. Всё для него закрыла летящая фляга. Его вера разбилась вдребезги. Мой взгляд скользнул по залу. Анна Рейвл уже нетерпеливо перешёптывалась со своей новой подругой, время от времени бросая раздражённые взгляды на наш затянувшийся диалог. Ирония заключалась в том, что это уже внимание. Он хочет держаться от неё подальше, а я вижу тонкие нити, что уже протянулись между ними — нити, сотканные из страха, одиночества и той первой, давней измены, что навсегда отравила для неё само понятие доверия. Она может любить только осаждённые крепости, ибо в мире, который однажды предал её, только война кажется единственной подлинной формой близости. Он будет стараться быть невидимым, особенно для неё, и это лишь сильнее привяжет его мыслями к ней. Он её демонизирует, делая центром своего разочарования. Она же будет ловить себя на том, как замирает, увидев его в дальнем конце коридора. Он, заметив её, неизменно отвернется — к окну, к книжному шкафу, к портрету Дамблдора, свернет в другой коридор. Только в этой резко отвернувшейся, напряжённой спине незнакомого когтевранца с каждым разом всё отчётливей будет проступать силуэт спины её отца в гараже... а где-то в самой глубине — и спины того рыжего мальчика, который на детской площадке отвернулся от неё первым, выбрав стаю. Так начнётся их странная война: он будет возводить стены из молчания и ледяной логики, пытаясь отгородиться. А она, с прицельной точностью снайпера, будет находить в этих стенах трещины и одним-единственным словом заставлять их рушиться, обнажая ту самую, невыносимую для него уязвимость, которую он пытался скрыть даже от себя. И, когда осаждённая ею крепость наконец рухнет, она сама в ужасе начнёт восстанавливать её стены из тех же треснувших камней, что продолжат сыпаться у неё в руках. Ибо её счастье — не в победе, а в самой осаде, в вечной войне, где можно не бояться быть покинутой, ведь противник всегда перед тобой. Но тут я вспомнила о других. О Бене, весёлом, шумном и по-когтеврански любопытном, который непременно накинется на нового однокашника с вопросами: «О чём вы там со шляпой так долго шептались?». Флориан не ответит, но Бен будет задавать вопросы снова и снова, не ожидая ответа, просто заполняя пространство вокруг него жизнью. И о Люси. Я определила её в Когтевран сразу, увидев в ней будущую старосту — ответственную, немного строгую, но с сердцем, которое не выносит, когда кто-то страдает в одиночку. Она возьмёт этого странного, молчаливого мальчика под своё негласное крыло. Будет иногда навязчивой, иногда раздражающе деловой, но она будет пытаться. Она создаст вокруг него незримую сеть заботы — ровно настолько, чтобы он не задохнулся в собственной скорлупе, и не настолько, чтобы он сбежал. Это был не идеальный выбор. Это был выбор наименьшего зла и тихой, терпеливой надежды. Когтевран не станет тем волшебным сообществом, устроенным «по-другому», о котором он грезил. Но он станет тем местом, где его не сломают. Где его странность будет если не понята, то хотя бы оставлена в покое. А может быть, через годы, через тернии сарказма и молчаливых наблюдений, он найдёт там островок того самого «волшебства» — в форме неожиданной помощи, в тихом признании его ума, в упрямой верности таких же, как он, одиночек, не вписывающихся в общий ряд. Я думала о нём семь долгих минут. «Что ж, — произнесла я наконец, и мой голос прозвучал для всего зала, но смысл был обращён только к нему, — раз уж ты так уверен, что волшебства не существует… может, тебе стоит отправиться туда, где ценят попытки это доказать? Тебе подойдёт… КОГТЕВРАН!» Последнее, что я уловила в его потоке мыслей, прежде чем меня сняли, было не облегчение и не радость. Это было холодное, аналитическое принятие. Как решение сложной задачи, ответ на которую тебя не радует, но который, по всем расчётам, является единственно верным. Я вздохнула про себя, готовясь к следующему ученику. Семена посеяны. Теперь всё зависит от почвы.