Космология Когтевранского Интроверта

Воздух в кабинете заместителя директора казался густым от молчаливых взглядов и невысказанных суждений. За столом, напротив авроров, сидела Хелен Кристалл. Её поза была сжатой, плечи подняты к ушам. Рядом с ней — её мать, Пенелопа Кристалл, с лицом, выражавшим смесь материнской тревоги и светского неудовольствия. Перси Уизли стоял чуть позади, его осанка по-прежнему была безупречно чиновничьей, но в глазах читалась усталая ответственность. Напротив, отдельно, сидели Гермиона Грейнджер и Невилл Лонгботтом. Гермиона держалась прямо, руки сложены на столе, но её взгляд был тяжёл и аналитичен. Невилл выглядел скорее опечаленным, чем строгим. Джиман бегло просмотрел личное дело, затем поднял глаза на девочку, но обратился к взрослым: — Для протокола: присутствуют родители несовершеннолетней, — машинально отметил Джиман, но на секунду задержал взгляд на Перси. — Простите, мистер Уизли. Мисс Кристалл — ваша падчерица? Перси качнул головой, поправляя очки привычным, почти рефлекторным жестом. — Родная дочь. Но мы с Пенелопой решили дать ей фамилию матери. — Особая причина? — в голосе Джимана прозвучало ровно столько интереса, сколько требовал протокол, не больше. Перси слегка качнулся с пяток на носки. — Это было наше с Пенелопой общее решение, — ответил он ровно. — У меня после войны осталось четыре брата, у которых тоже есть дети. Все они Уизли. Все рыжие. Все учатся или учились в Хогвартсе. Если бы Хелен дали мою фамилию, она бы… затерялась. Преподаватели путали бы её с кузенами, однокурсники окликали бы «эй, Уизли!», и ей пришлось бы каждый раз оборачиваться и объяснять, что она — не тот Уизли. «Мисс Кристалл» таких вопросов не вызывает. Он выдержал паузу, давая словам улечься. — Это была не попытка откреститься, — добавил он чуть тише. — Это была попытка дать ей… собственное имя. А потом... — он чуть заметно пожал плечами, — она всё равно, скорее всего, возьмёт фамилию мужа, как и большинство волшебниц. Так что фамилия Кристалл — это просто её собственное, отдельное пространство на эти школьные годы. Пенелопа Кристалл молча сжала руку дочери. Хелен смотрела в стол, но её плечи чуть расслабились — всего на миллиметр. Джиман коротко кивнул, принимая объяснение, и перевёл взгляд на девочку. — Мисс Кристалл, спасибо, что нашли время. Для начала, помогите нам составить общую картину. Насколько хорошо вы были знакомы с Флорианом Вереском? Хелен не подняла глаз. Она пожала плечами, уставившись в полированную поверхность стола. — Никак. Ну, то есть… мы учимся в одном замке. Все всех знают. Но мы не общались. Совсем. Он всегда один, в книгах. — Понимаю, — кивнул Джиман. Его голос оставался ровным. — В таком случае, возможно, вы объясните, как эта открытка вашего авторства оказалась в его личных вещах? Он неспешно достал из папки доказательств пластиковый пакет. Внутри лежала ярко-розовая открытка, чуть помятая по сгибу. Он положил её на стол между ними. Блёстки тускло блеснули в свете ламп. Хелен посмотрела на открытку, и её лицо исказилось — не страхом, а чистым, абсолютным изумлением. Она замерла, будто увидела призрака. — Боже мой… Я… я и забыла про неё. Это было давно. Я думала, он её сразу выбросит. Я не думала, что он… что он её сохранит. Голос её задрожал на последних словах, но дрожь была не от лжи — от нарастающей, леденящей паники, которая подступала к горлу. — Это было чуть меньше года назад, мисс Кристалл, — продолжал Джиман, и в его тоне появилась стальная нить. — Это может оказаться очень важным доказательством в деле о незаконном обороте темпоральных артефактов и деятельности по возрождению Тёмного Лорда. Я вынужден настаивать. «Тёмный Лорд». Эти слова, произнесённые в этом кабинете, прозвучали как гром. Пенелопа Кристалл резко выпрямилась. Перси провёл рукой по лбу. Паника в глазах Хелен перешла в животный, неконтролируемый ужас. — Я не знаю, зачем я её отправила! Честно! Просто… — её голос сорвался, и слёзы хлынули ручьём. Она не рыдала истерично, а плакала тихо, отчаянно, лицо искажалось гримасой стыда и отчаяния. — Только вы никому не рассказывайте! Меня же Полли… Меня же подруги со свету сживут! И… и команда по квиддичу! Они будут показывать на меня пальцами, будут шептаться! «Смотрите, это та дура, что писала записки Вереску-невидимке!» Они придумают какую-нибудь дурацкую песню! А Пивз будет орать её в коридорах! Я стану посмешищем на всю школу! Её слова вылетали сдавленно, перемежаясь всхлипами. Это был не расчёт, не попытка вызвать жалость. Это была голая, беззащитная правда её четырнадцатилетнего мира, где мнение Полли Чапман и смех квиддичной команды были сильнее любых авроров или даже призраков Тёмного Лорда. Джиман выждал, пока первый шквал слёз пройдёт. Он смотрел на неё не как на подозреваемую, а как на испуганного ребёнка, запутавшегося в чужой, взрослой игре. — Показания свидетелей являются частью материалов дела, мисс Кристалл, — сказал он, и его голос снова стал более нейтральным, почти отеческим. — Мы не можем сделать их тайной. Хелен просто закрыла лицо руками, её плечи тряслись. Гермиона Грейнджер наблюдала за этой сценой, и её строгое выражение понемногу таяло, сменяясь не жалостью, а странной, горькой ясностью. Невилл смотрел на девочку с нескрываемой болью. — Однако… — Джиман наклонился чуть ближе, понизив голос. — Я могу дать вам, мисс Кристалл, рекомендацию. Протокол описывает факты. Вы можете рассказывать, что это была просто шутка. Неудачная, возможно, но шутка. Вашим официальным показаниям, данным здесь как «свидетель Кристалл не смогла объяснить мотивов своих действий», это противоречить не будет. Слова подействовали как успокоительное. Хелен медленно отняла руки от лица. Она смотрела на аврора сквозь мокрые ресницы, в её взгляде читалась слабая, робкая надежда. Она быстро, почти судорожно кивнула. — Да… да, конечно! Шутка, конечно, это была шутка! Я… я решила так пошутить. Дурацкая идея. Я и забыла уже. Голос её звучал неестественно высоко, с фальшивой, облегчённой легкостью, которая была страшнее любых слёз. И тут заговорила Гермиона. Негромко, но так, что каждый слог падал в тишину, как камень. — Позвольте мне понять. Вы, ученица Гриффиндора, боитесь отправлять анонимные открытки из-за насмешек… Глупых детей? Из-за потенциальной песни? В её голосе не было презрения. Было недоумение, смешанное с чем-то гораздо более глубоким — с узнаванием. Хелен фыркнула сквозь остатки слёз, и в её ответе прозвучала собственная, детская горечь. — Профессор, Вы ничего не понимаете! Вы не знаете, каково это! Одно слово той же Полли — и на тебя смотрят как на прокажённую! А если над тобой смеётся вся команда по квиддичу… это хуже, чем любое заклятие! Ты сразу начинаешь врезаться на метле во всё подряд, и над тобой ещё больше смеются! Гермиона замерла. Её строгий, аналитичный взгляд сменился на мгновение чем-то другим. Она смотрела не на Хелен, а сквозь неё, будто в этом испуганном, плачущем лице увидела отражение другой девочки — с пушистыми волосами и слишком большими передними зубами, которая когда-то тоже дрожала от насмешек, но тогда причина была иной. Её «мудрость» и «происхождение». А теперь… теперь причина была в розовой открытке. В попытке проявить что-то, что не укладывалось в законы стаи. Она поняла. Травля не исчезла. Она мутировала. Из открытой, идеологической, физической она превратилась в тихую, социальную, психологическую. И от этого не стала менее эффективной или менее болезненной. Голос Гермионы, когда она заговорила снова, потерял всю свою официальную холодность. В нём звучала усталая, тяжёлая горечь, почти отчаяние учителя, видящего, как его уроки забыты. — Я понимаю. Возможно, лучше, чем вам кажется. Решиться на… вы и сами не знали на что… — она сделала крошечную, многозначительную паузу, — …и самое горькое, что вы так и не узнали, что это мог быть за поступок — добрый, смелый… — она посмотрела прямо на Хелен, и её взгляд был неумолим, — и тут же от него отречься, боясь стать следующей жертвой… Очень по-гриффиндорски! И это позорно! Не для факультета. Для вас лично. Хелен съёжилась, будто от удара. Слёзы снова навернулись ей на глаза, но теперь это были слёзы стыда, куда более горькие, чем слёзы страха. — Гермиона, — тихо, почти умоляюще вмешался Невилл. — Мы не можем требовать от бедной девочки героизма. Она боится. Это естественно. — Да и Вереску… Вереску, я думаю, уже будет не до этого, — добавил Джиман, закрывая папку. Допрос был закончен. Он получил формальное подтверждение. Мотивы его не интересовали. — Благодарю вас, мисс Кристалл. На сегодня всё. Вы свободны. Хелен не заставила себя ждать. Она вскочила, кивнула наспех, не глядя ни на кого, и почти выбежала из кабинета, хлопнув дверью. Её рыдания ещё долго слышались в коридоре. В кабинете воцарилась тяжёлая тишина. Гермиона сидела, уставившись в пустоту, её лицо было каменным. Она только что увидела, как легко храбрость, та самая, что веками воспевалась в её факультете, разбивается о страх быть осмеянной. И это зрелище было страшнее любого пророчества о Тёмном Лорде.