Космология Когтевранского Интроверта

Меня зовут Анна Рейвл, я учусь на шестом курсе Хогвартса, факультет Хаффлпафф. И если вы думаете, что эта история о таинственном профессоре Долгове или о сбежавшем когтевранце, то вы ошибаетесь. Это история о том, как слепой котёнок тыкался мордой в зеркало, думая, что это окно в другой мир.

Воспоминание 1. Кого ты выберешь?

Воздух в коридоре вагона был густым, пахнущим угольной пылью, сладкими духами и детским волнением, от которого тошнило. Я, сжимая в руке свой новенький чемоданчик, прошла уже половину поезда. Установка была проста и выверена до мелочей, как план операции: найти пустое купе. Зайти, закрыть дверь, уткнуться носом в окно и просидеть так все семь часов пути. Но пустого купе не было. В каждом сидели хотя бы двое: возбуждённо болтающие, обменивающиеся шоколадными лягушками, уже нашедшие друг друга. Моё сердце сжималось всё сильнее с каждой новой дверью. Я была здесь лишней. Чужой. Отчаявшись, я развернулась и побрела обратно. И вспомнила про одно, самое первое купе, которое я мельком заметила в самом начале. Там, если память не подводила, сидел всего один человек. Один — это уже лучше, чем двое. Можно занять противоположную скамью, сделать вид, что спишь, и игнорировать. Я подошла к двери, уже приготовившись к беглому «Можно?» и быстрому захвату территории, но моя рука замерла на ручке. Из-за стекла доносился звонкий смех. Значит, пока я искала, к первому пассажиру кто-то подселился. Разочарование, острое и колючее, кольнуло под рёбра. Вариантов не оставалось. Я глубоко вздохнула, отворила дверь и шагнула внутрь. В купе сидела одна-единственная девочка. Невысокая, со светлыми волосами и оценивающим взглядом. — Заходи, Тут места на всех хватит, — сказала девочка. Я заколебалась на пороге. «На всех»? В купе, кроме этой девочки, никого не было. Странная шутка? Или что-то хуже? Мои пальцы непроизвольно сжали ручку чемодана. — Спасибо, — сухо ответила я и втиснула чемодан на полку. — А ты... тоже в первый раз? — Первый, — ответила она. — Пока не впечатляет. Я промолчала, и тишина повисла в купе. — А в какой факультет хочешь? — спросила она, глядя на меня скорее с деловым интересом, чем с дружелюбием. — Лишь бы не Слизерин, — сквозь зубы выдавила я, моя собственная резкость удивила меня. — Согласна. Гриффиндор тоже отпадает — один сплошной геройский цирк. Когтевранцы зануды, вечно в книгах закопанные. — Она пожала плечами. — Пуффендуй. Никакой показухи. И к еде близко. Самый здравомыслящий вариант. «Никакой показухи. Идеально», — пронеслось у меня в голове. Поезд тронулся. Девочка — назвавшаяся Зои — оказалась не болтлива, но и не враждебна. Говорила отрывисто, точно, будто взвешивая каждое слово. Я отвечала тем же, её реплики были короткими колючками, выставленными навстречу миру. Внутри меня всё было натянуто, как струна. Никому нельзя доверять. Никому. Поезд нырнул в длинный, тёмный туннель. Мир за окном исчез, сменившись бархатной, непроглядной тьмой. И вот мы пронеслись мимо одинокого фонаря, вмурованного в стену туннеля. Его жёлтый, пыльный свет на миг ворвался в купе, скользнул по сиденьям, по лицу Зои… и выхватил из угла напротив меня, в самом тёмном месте, два огромных, светящихся бледным светом пятна. Две большие, бледно-зелёные точки. Они просто висели в воздухе. Круглые, не моргающие. Как у гигантского паука, замершего в ожидании. В них не было ни мысли, ни эмоции — только пугающая, неживая наблюдательность. Я замерла. Всё внутри меня сжалось в ледяной комок. Адреналин ударил в виски. Сердце гулко стукнуло где-то в горле. Это было не отражение. Не игра света. В самом тёмном углу купе, съёжившись, сидело нечто. Неясный, бесформенный комок тьмы, из которого горели эти два немигающих, неподвижных огонька. Они смотрели прямо на меня. Поезд вырвался из туннеля обратно в дневной свет, но эти два светящихся глаза, словно выжженные на сетчатке, продолжали пылать в моём сознании. Я сидела, парализованная, не в силах отвести взгляд от того угла. Теперь, в солнечных лучах, там была просто сгустившаяся тень, странная, неестественно плотная. Я ее полпути не замечала. Но теперь-то я знала, что там что-то есть. — Что… что это? — мой собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. Зои взглянула в угол, потом на меня, слегка пожала плечами. — О, это... Он тут с самого «Кингс-Кросс» сидит. Не мешает. Не проронил ни слова. Даже не двигается. Она сказала это с такой непринуждённой, леденящей душу простотой, что мне стало ещё хуже. И добила: — Я думаю, он хороший. Это было как в тех магловских фильмах ужасов, которые я однажды подсмотрела по телевизору: маленькая девочка, указывающая пальцем на чудовище в шкафу и говорящая: «Давай поиграем». Иррациональный, животный страх затмил всякую логику. Моя рука сама потянулась к ближайшему тяжёлому предмету — это была моя же металлическая фляжка с тыквенным соком, почти полная. Не думая, движимая слепым инстинктом защиты, я швырнула её изо всех сил прямо в центр этих светящихся глаз. Раздался глухой удар, похожий на звук, когда бьют по натянутой влажной ткани, и сразу за ним — тихий, пронзительный всхлип. Не звериный рык, а именно человеческий, детский всхлип боли и испуга. Тень в углу вздрогнула и «распалась». Это не было магией — это было резким, паническим движением. Из темноты проступил не монстр, а самый обычный, бледный и долговязый мальчик. Он прижимал ладонь ко лбу, откуда уже сочилась красная полоска — моя фляжка, видимо, задела его по краю. Его глаза, теперь просто серозеленые и полные слёз от боли и потрясения, широко смотрели на меня. В них не было злобы. Только немой, абсолютно непонятный мне в тот момент укор: За что? Он взлетел со своего места и выпорхнул из купе. — Эй! — воскликнула Зои. — Ты чего? Ты его спугнула! Я сидела, тяжело дыша, ещё не веря, что угроза растворилась так просто. — Он же… — начала Зои, и в её голосе прозвучало что-то новое — не страх, а скорее досада и удивление. — Ему же больно. Боже, да он тебя боялся, наверное, ещё больше, чем ты его! «Я? Боялась?» — мысль пронеслась, горячая и обжигающая от стыда. Признаться в этом? Никогда. Не рассказывать же, что я, Анна Рейвл, испугалась какой-то тени, приняв её за нечистую силу. — Я? Боялась? С чего ты взяла? — фыркнула я, стараясь, чтобы голос звучал надменно, а не дрожал. И тут меня осенило: — Он же молчал специально! Чтобы подслушать! Чтобы потом бежать и ябедничать, о чём мы говорили! Зои смотрела на меня, и в её тёмных глазах что-то менялось. Исчезала первоначальная неприязнь, уступая место холодному, расчётливому интересу. Она обдумывала. — Что он расскажет? — наконец произнесла она, и в голосе её снова зазвучала привычная, слегка насмешливая интонация. — Что мы шоколадных лягушек ели? Смешно. Я молчала чувствовала, как дрожь в коленях понемногу стихает, сменяясь странной пустотой. — Хотя… ты права в одном, — Зои наклонилась, подняла флягу и поставила её на место. — От него, пожалуй, и правда не было никакого толку. С ним было бы скучно. — Она посмотрела прямо на меня, и в её взгляде теперь читалось не осуждение, а некое деловое предложение. — А с тобой, я чувствую, не соскучишься. Это был не упрёк. Это был выбор. Чистый и ясный. Зои видела силу, решительность, готовность к действию — пусть даже жестокому и несправедливому — и выбирала именно это. Она выбирала меня не вопреки моему поступку, а из-за него. Потому что это обещало не скуку, а интерес. Не слабость, а потенциал. Лёд в моей груди растаял, сменившись тёплой волной облегчения. Метод сработал. Проверка пройдена. Союзник найден. Мир, пусть и жестокий, но понятный, снова обрёл свои очертания. — Да, — просто ответила я, опускаясь на сиденье. — Не соскучишься. Прошлое, с его болью и страхом, осталось там, за окном, в проплывающих мимо полях. Впереди был Хогвартс. И теперь у меня был надёжный человек. Человек, который понял правила моей игры и принял их. Я ни разу за все последующие годы не пожалела о своём выборе. О том, что выбрала подругу — Зои — которая прошла проверку. О мальчике из купе я не вспоминала. Совсем. Его испуганное лицо, капля крови на бледной коже — всё это стёрлось, как побочный эффект успешного эксперимента. Зачем возвращаться к неудачному, слабому элементу уравнения? Метод работал. А то, что он оставлял за собой синяки и слёзы на лицах стёртых из памяти мальчиков, было просто издержками производства. Мир был жесток. Я научилась быть жестокой первой. И это давало мне единственную возможность чувствовать себя в безопасности. Потому что самое страшное для меня — это довериться и быть преданной.

Воспоминание 2. Чему учит молчание отца?

Моя фамилия — Рейвл — для многих здесь синоним слова «предатель». Мой отец не был Пожирателем Смерти. Он был хуже. Он был приспособленцем. Когда Тёмный Лорд набирал силу, он сдавал ему маглорождённых и «неблагонадёжных» соседей, чтобы сохранить наш дом и свою шкуру. Он выдавал места укрытий в обмен на обещания безопасности. А после войны он сдал всех, с кем сотрудничал, чтобы откупиться штрафом и избежать Азкабана. В детстве, ещё до Хогвартса, соседские дети не хотели со мной играть. «Её папа стукач», — шептались их родители. Помню, я подошла к отцу, когда он копался в гараже. Пахло бензином и пылью. Я держала в руках своего единорога, Элиона, и спросила его, такого большого и сильного, самого умного человека на свете: — Папа, почему они не хотят со мной играть? Он не обернулся. Его спина, широкая и надёжная, на которую я так любила забираться, на мгновение застыла. Потом он бросил гаечный ключ в ящик с таким металлическим лязгом, что я вздрогнула. — Потому что они дураки, Анни, — прорычал он, и его голос прозвучал странно — устало и зло. — Не обращай внимания. Наша семья всегда держалась особняком. Мы — Рейвлы. Мы сильные. А сильным не нужна стая. Он так и не посмотрел на меня. Не взял на руки. Не объяснил. Он просто ушёл в дом, оставив меня стоять в пыльном гараже с Элионом в руках и с новой, непонятной и оттого ещё более страшной болью внутри. В тот день я поняла, что мой папа, мой герой, не может и не хочет защитить меня от этого. Мир был враждебен, а моя крепость оказалась пустой.

Воспоминание 3. Почему я его заметила?

Я забыла про тот случай в Хогвартс экспрессе. Я уже даже не уверена, был ли тот бледный мальчик Флорианом Вереском. После этого я долго его не замечала. Его особенность была в том, чтобы быть невидимым. И это была не магия, не та, которой учат в Хогвартсе. Это было глубже. Он мог раствориться в складках гобелена, в тени арочного проёма, в общем гуле Большого зала. Как пыль на полках в библиотеке — ты знаешь, что она там есть, но не замечаешь ее. Помню, как-то раз я стала свидетелем его разговора с портретом Дамблдора. Флориан, этот вечно сгорбленный силуэт с книгой вместо щита, с ледяной, безжалостной логикой объяснял портрету великого волшебника, что он — всего лишь краска и воспоминания. «Вы — всего лишь очень продвинутая аппроксимация», — сказал он. Я тогда рассмеялась. Но внутри что-то ёкнуло. Он видел суть, сдирал позолоту с мифов. В этом была какая-то пугающая, неприкрытая правда. Мы начали сближаться. Осторожно, как два пугливых зверька на границе чужих территорий. Я ловила себя на мысли: а вдруг этот маглорождённый, с его холодной логикой и книгами вместо щита, окажется не таким, как все? Вдруг он не станет судить меня по фамилии отца? Он не лез с расспросами. Не бросал многозначительных взглядов. Но он и не отворачивался, когда я заговаривала. Он парировал мои колкости не обидой, а новой порцией заумных терминов, за которыми, я начала понимать, скрывалось… внимание. Желание, чтобы я поняла. Чтобы я увидела мир его глазами, хотя бы краешком. И в этом было что-то невероятно ценное. А потом он сам пришёл. Спустился с когтевранской башни и пришёл к нашим теплицам, к скамье у хаффлпаффского крыльца. Сказал что-то про «спокойствие», но я знала: он искал не спокойствия. Он искал меня. И в тот момент, глядя на его слишком серьёзные глаза, я позволила себе надеяться, что в его сложных уравнениях для меня тоже нашлась переменная.

Воспоминание 4. Можно с тобой?

Мне пять лет. Наступило лето, долгое и пыльное, и все соседские дети, как по волшебству, разъехались: кто в лагерь, кто к бабушкам на море. Пустырь за нашим домом, ещё вчера оглашавшийся криками и смехом, затих, погрузившись в дрёму под жарким солнцем. Остался только Лео, соседский мальчик. Он всегда отличался от остальных в той ватаге. Он был среди них, в том самом кругу, что звал меня «дочкой стукача» и не подпускал к своим играм. Но Лео был самым тихим. Он не кричал, не бросался комьями земли, а просто смотрел своими спокойными глазами, будто ждал чего-то. А потом, когда пустырь опустел окончательно, он подошёл. Просто так. Без проверок, без насмешек. Стоял рядом, ковыряя носком кроссовка растрескавшуюся землю, и наконец сказал: — Можно с тобой? Пыль хрустела на зубах, сладкая и горькая одновременно. Я сидела на полу в старом сарае, прислонившись лбом к прохладной, шершавой стене. В руке — Элион. Его грива, когда-то белая, теперь была серой от пыли, а на боку зияла трещина, склеенная моим первым, кривым «Репаро». Я провела пальцем по шраму. Здесь, в этом сарае, пахло старым деревом и яблоками. Всего неделю назад Лео, смеясь, разломил пополам румяное яблоко, и сок брызнул мне на подол платья. — Держи, Анни. Тебе большую половину. Однажды, когда мы прятались от воображаемых пиратов, я спросила его, шепотом, как признание: — А ты… ты тоже думаешь, что мой папа… и что я…? Он посмотрел на меня так серьёзно, что его веснушки будто потускнели. — Не слушай их, Анни, — сказал он, и его голос был твёрдым, не по-детски. — Они дураки. Они просто повторяют, что слышали от своих родителей. Они даже не знают, что такое «стукач». Они так говорят, чтобы быть как все. Нельзя верить словам, которые все повторяют, не думая. «Нельзя верить словам, которые все повторяют, не думая». Эти слова стали моим тайным заклинанием, моим щитом. Лео не просто стал моим другом. Он стал моим спасителем, моим пророком. Он дал мне оружие против всего мира. Его рыжие веснушки казались тогда золотыми крапинками на счастливом лице. Он был моим солнцем, растопившим лёд в моей крепости. Я впустила его. Я показала ему потайной ход — тот самый сарай стал нашим местом. Это была дружба. Настоящая, прочная и тёплая.

Воспоминание 5. Почему он ушел?

Мы с Зои сидели в библиотеке — я готовилась к древним рунам, она — к зельеварению. Из-за стеллажа доносились голоса. Мы не хотели подслушивать, просто оказались рядом. — Ты думаешь, можно просто взять и сделать вид, будто ничего не случилось? Мир с ума сошел, ты не заметил? Я узнала низкий, панический шепот Скорпиуса Малфоя. Зои подняла бровь, явно прислушиваясь. — Да заметил я! Рон чудит. Гермиона преподаватель. Все не так, но… — это был Альбус Поттер. Его голос звучал растерянно и обречённо. — А Роуз не существует. Мы с Зои переглянулись. «Роуз? Та самая воображаемая кузина Альбуса, о которой расказывала Чапман?» — пронеслась в голове мысль. Диалог продолжался, странный и сбивающий с толку. Они говорили о каком-то Рождественском бале, о Рональде Уизли, о профессоре Грейнджер, о том, как всё должно было быть «по-другому». Ключевой момент прозвучал, когда Скорпиус, понизив голос почти до шёпота, выложил свою версию: — …Они туда пошли как друзья. И танцевали по-дружески, и все было прелестно, но потом он танцевал с Падмой Патил, и это оказалось еще прелестнее, и они начали встречаться, он чуточку переменился, а потом они поженились… А Гермиона между тем превратилась в… — Психопатку, — мрачно закончил Альбус. Я чуть не фыркнула. Зои ткнула меня локтем в бок, но её глаза тоже блестели от смешного недоумения. Психопатка? Профессор Грейнджер? Это было уже слишком. Но следующий монолог Скорпиуса заставил меня отложить книгу и слушать, затаив дыхание. — …Но без Крама Рон так и не приревновал, а его ревность там решала всё. И поэтому Рон и Гермиона остались очень хорошими друзьями, но не влюбились, не поженились и не родили Роуз. Их разговор окончательно скатился в какой-то бред о путешествиях во времени, маховиках и «законе Кешифроу». Мы с Зои слушали, всё более недоумевая. Это был явный бред двух сумасшедших, тронувшихся умом после побега с Хогвартс экспресса. — Значит, вот почему папа такой… он ведь тоже изменился? — спросил Альбус. — Я почти уверен, что твой папа не изменился вовсе. Глава департамента… Женат на Джинни. Трое детей. — Тогда чего он такой… В этот момент дверь скрипнула, и в зал вошла библиотекарша, зашикая их. Диалог оборвался, и вскоре мы услышали торопливые шаги, удаляющиеся вглубь книжных лабиринтов. Мы сидели в тишине. Пылинки танцевали в луче света от окна. — Ну и бред, — наконец фыркнула Зои, возвращаясь к своему учебнику по зельям. — И я говорю не только о выдуманной сестре и изменении прошлого. — А о чём? — не поняла я. — Вся эта идея — спровоцировать ревность, чтобы что-то переломилось — она порочная. Помнишь, в прошлом году, та история с Джеймсом Поттером и Эмилией Вейн? Кто-то пустил слух, что Вейн встречается с кем-то из слизеринцев. Джеймс, наш грифиндорец безбашенный, не разобравшись, достал палочку и заколдовал обоих «голубков» прямо в коридоре. Итог? Оба в больничном крыле у мадам Помфри, а Поттер старший — на отработке у Филча до конца семестра. Громко, глупо, безрезультатно. Даже если кто-то потише… Она замолчала, обдумывая. Пауза повисла в воздухе, наполненная шелестом страниц. — …Тот, кто не палит заклятиями налево и направо как ковбой… Я не знаю, во что это выльется. Но это точно не будет скандал и заявление своих прав, как у этого Уизли. Поттер хоть вспыхнул и остыл, а тихоня — запомнит. Надолго. И кому от этого легче? Я кивнула. Она была права. В тот момент, глядя на её умное, хмурое лицо, всплыло лицо Флориана. Тихое, закрытое, со взглядом, который видит всё насквозь. Я не могла даже представить, чтобы провернуть с ним такую дурацкую, грубую игру. Ведь вчера он сам пришел к теплицам. Сказал, что проходил мимо, но я-то понимаю, что он шел ко мне. И это было хрупко, почти невесомо. Такое нельзя ломать для эксперимента. «Я ни за что так с ним не поступлю», — подумала я тогда. В тот момент я искренне в это верила. Но наступил вечер, диалог в библиотеке был позабыт и всё как-то случайно вышло. Дэмиен Блэк. Его рука на моём плече. Его лёгкий, беззаботный смех. И я увидела Флориана. Он стоял под дубом, и на его лице было написано такое… такое уничтожающее понимание. Внезапно в памяти всплыл обравок фразы, подслушанной в библиотеке «…Рон так и не приревновал, а его ревность там решала всё». И я нарочито громко рассмеялась. И я знала, что он подойдет. Это был наш ритуал. Наш странный, колкий танец. Он появится из тени, я брошу очередную колкость, он ответит чем-то заумным и язвительным, мы обменяемся парой уколов — и равновесие восстановится. Всё будет как всегда. Я даже мысленно готовила парирование, уже чувствовала привычный вкус этого словесного спарринга. Мой взгляд, скользнув по толпе, поймал ещё одно движение. Недалеко от нас, в своей вечной свите, стояла Полли Чапман. И розововолосая грифиндорка наклонилась к её уху, что-то шептала, а её палец — острый, как указка — резким, отточенным жестом дёрнулся в нашу сторону. В мою сторону. В сторону Дэмиена. — Ну разве не сладкая парочка? — разнёсся на всю поляну приторный голос Чапман. «Ах ты моя хорошая Полли, — почти с нежностью подумала я. — Ты всегда вовремя. Теперь-то уж точно. Он услышит это. И это станет последней каплей.» Я ждала, как заворожённая. Вот он двинется. Сейчас. Он не выдержит этого двойного удара — зрелища и комментария. Он должен будет что-то сделать. Подойти. Схватить меня за руку. Сказать что-то резкое Дэмиену. Хоть что-то! Но он не подошел. Он просто посмотрел. Всего секунду. Его взгляд был не холодным и не злым. Он был... пустым. Как будто что-то внутри него щёлкнуло и выключилось. А потом он развернулся и ушел. Просто взял и ушел. Молча. Без единого слова, без сарказма, без этой нашей дурацкой интеллектуальной дуэли, которая была нашей единственной формой общения. Внутри у меня всё оборвалось и провалилось в знакомую пустоту. В горле встал ком, такой тугой, что я едва могла дышать. «Почему он уходит?» — стучало в висках, сливаясь с бешеным стуком сердца. «Почему он не борется? Почему не кричит?» В первую секунду внутри всё похолодело от непонимания. Потом холод сменился жгучим, колючим стыдом. А за стыдом, как щит, мгновенно выросла волна гнева. «И это всё? — прошипела я про себя, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Слабак! Не смог даже слова сказать. Даже подойти не смог. Ну и что с того?» Я резко обернулась к Дэмиену, к его спокойному, добродушному лицу. «Вот он. Настоящий. Простой. Честный. Не какой-то там замкнутый ёж». Анна Блэк. Звучало прочно, как дубовая дверь. Никаких намёков на «Рейвл». Чистый лист. Семья, где не было предателей, а только весёлые, шумные застолья и поддержка на трибунах. На секунду я это увидела — уютный дом, его рука на моей талии, смех, в котором нет двойного дна. Да, Анна Блэк. Именно так и должно быть. В знак своего выбора я снова прижалась к нему, ища точку опоры. И тут мой взгляд скользнул по толпе и наткнулся на Элис Торп. Рыжеволосая пятикурсница из Хаффлпаффа смотрела на нас, и на её лице застыло то же самое выражение светлой, непринуждённой заинтересованности. Не ревности. Просто дружелюбное внимание. И в тот же миг, глядя на удаляющуюся спину Флориана, в памяти, как кинжал, вспыхнула другая картинка. Вчерашняя. Тот же закат. Дэмиен. Та же улыбка. Его рука на плече у смеющейся Элис Торп. И я, проходя мимо, подумала: «Ну, типичный Дэмиен». Но сейчас имя и фамилия сложились в голове сами, отчеканившись с ледяной ясностью: Элис Блэк. А следом, из позапрошлого вечера, выплыла ещё одна така же картинка. Только уже Майя Блэк. А суждено ли мне стать Анной Блэк? С моей-то семейной историей. Два призрака. Два гипотетических титула. И моя собственная, только что рождённая и уже мёртвая фантазия — Анна Блэк — рассыпалась в прах, оставив во рту вкус пепла и глупости. Он не выбирал меня. Он просто был собой... здесь. Со всеми. А я… Сцену на поляне будто перерезало лезвием. Дэмиен что-то говорил, но звук доносился как из-под воды. Я видела только спину Флориана, исчезнувшую в парадной двери. И тут краем глаза я поймала ещё одну деталь. Розововолосая грифиндорка из свиты Чапман стояла чуть в стороне. В отличие от своих подружек, она смотрела не на меня и не на Дэмиена. Её взгляд был прикован к удаляющейся фигуре Флориана. И на её лице, обычно таком насмешливом, расплывалась улыбка. Не злая, а какая-то торжествующая, как у пирании, в поле досягаемости которой оказался особо лакомый кусок. Эта улыбка засела где-то на задворках сознания, зудящая и тревожная. — Дэмиен, я отойду... Припудрить носик, — проговорила я, и мой голос прозвучал странно отдалённо. Моя рука сама потянулась поправить прядь волос, и я воспользовалась этим движением, чтобы мягко, но настойчиво высвободить своё плечо из-под его руки. Он что-то начал говорить, но я уже не слушала. Я чувствовала на себе пристальные, оценивающие взгляды свиты Чапман. И не только их. Казалось, все, кто был поблизости, теперь смотрели на меня — на ту, которую только что молча покинули. Было невыносимо. Я не пошла. Я побежала. За спиной снова раздался взрыв смеха. Я влетела в замок, едва увернувшись от гнилого апельсина, брошенного в меня Пивзом. Он с хохотом пронёсся над головой. — Флориан! Мой крик остался висеть в пустом вестибюле, не встретив даже эха. Лестницы, повороты, темнеющие портреты — всё слилось в один сплошной, прерывистый от дыхания туннель. Я бежала к башне Когтеврана изо всех сил. Я должна была его догнать. Ведь я видела, что он не убежал, а ушел, медленно. Словно ему было всё равно, догонят его или нет. А это значило, что догнать ещё можно. Вот уже и знакомая стена с позолоченным орлом впереди, а я его так и не настигла. Он, наверное, уже за ней. Может, войдя в замок, он перешел на бег? Да, это логично. Хотя в его бесследном исчезновении было что-то неестественное, призрачное. Невероятно, что он может так быстро бегать. Это его отец научил? Или он летает? Перед дверью я остановилась, пытаясь перевести дух. Сердце колотилось, отдаваясь в ушах. Всё просто. Мне нужно всего лишь отгадать загадку. Я справлюсь. Я подошла и пытливо посмотрела на орла, выпрямив спину, будто на экзамене. Орёл задумчиво смотрел в окно, в котором виднелась верхушка астрономической башни. Секунды тянулись, густея, как смола. Наконец он повернул голову, его каменные глаза безразлично скользнули по моей мантии, задержались на жёлтых нашивках Хаффлпаффа. Затем он открыл клюв и безэмоционально, почти механически, произнес: — Что ты потеряла пять минут назад? Я попятилась, как от удара. Это не загадка. Это вопрос, притом риторический. И я знала ответ. Мы оба знали. Орёл снова отвернул голову от меня, к окну, явно говоря своей позой «Ты — не своя. Ты не пройдёшь. Ты мне и в половину не так интересна, как верхушка астрономической башни». И что это он там высматривает? — Не что, — выдавила я, и голос прозвучал низко и опасно, — а кого. Орёл не удостоил меня ни взглядом, ни ответом. Я развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Всё внутри ныло от бессилия и сдавленной ярости. «Надо идти спать. Я же не хочу быть пойманной профессором Грейнджер после отбоя. Утро вечера мудренее», — бормотала я себе под нос, бредя по пустеющим коридорам в сторону подземелий Хаффлпаффа. Но я почти не спала той ночью. Спальня шестикурсниц Хаффлпаффа погрузилась в гнетущую тишину, нарушаемую лишь назойливым тиканьем старых настенных часов. Каждый щелчок отсчитывал секунды, которые я теряла, каждое тик-таканье вонзалось в тишину, как игла. Мысли крутились в голове хороводом, возвращаясь к одной точке — к каменному клюву и безразличным глазам. Конечно. Загадки — лишь тренировка для ума, а не пропуск. Долг этой каменной курицы — не просто загадывать загадки, а охранять покой своих птенцов. Он просто защищал одного из них от меня. А вот такая вот, безжалостная психологическая атака под видом вопроса — это и была настоящая защита. Он специально выдержал паузу, чтобы вышло «ровно пять минут назад». Чтобы отвадить. Чтобы я ушла и не маячила здесь, надеясь, что кто-то из «своих» сжалится и проведёт меня внутрь. Я пыталась заставить мозг замолчать, но звук часов преследовал, становясь метрономом для тревожных мыслей. И тогда я услышала Флориана. Сперва только голос. Его голос. «Анна!». Но звучал он нечётко, глухо, будто сквозь толстую пелену ваты или… или сквозь дубовую дверь. Да, точно. Он за дверью. Его надо оттуда вытащить. Сейчас. Я стояла перед знакомой резной панелью. Но на месте позолоченного орла — портрет. Профессор Долгов. Его губы шевелятся. — Загадка для входа, мисс Рейвл, — говорит он. Его голос тихий, но заполняет всё пространство вокруг. —Что теряет человек, чтобы найти себя? Я не знаю ответа. Я не могу ответить. Я просто слышу это бесконечное «тик так тик так». И слышу, как за дверью, всё глуше и отчаяннее, звучит тот же зов: «Анна…» Паника поднимается комом в горле. Я бросаюсь к двери, начинаю колотить в неё кулаками — глухо, бессмысленно. Дерево не поддаётся, лишь отдаётся тупой болью в костяшках. — Слишком поздно, — констатировал Долгов, и в такт его словам тиканье часов резко усилилось. — АННА! — третий крик врезался в тишину, пронзительный, обрывающийся, полный такого чистого ужаса, что у меня перехватило дыхание. Потом — тишина. Пустота. Его больше не было. В голове, яснее любой мысли, всплывает заклинание. «Экспульсо». Или «Бомбарда». Просто взорвать её. Снести эту преграду вдребезги. Моя рука инстинктивно тянется к палочке… Я проснулась с воплем, застрявшим в горле. Тишину спальни нарушало лишь мерное тиканье часов. Ладонь была сжата в кулак так, что ногти оставили на коже полумесяцы. И еще долго после этого, уже бодрствуя, я ловила себя на том, что бессознательно щупаю кончик палочки, будто проверяя, готова ли она к заклинанию, которое так и не произнесла. На следующее утро за завтраком я поймала его взгляд. Мои веки были тяжелыми, будто их посыпали песком, а в висках стучала тупая, назойливая боль от бессонницы. Мне хотелось кричать от досады и обиды: «Посмотри на меня! Увидь, что я тоже не спала! Увидь, что мне не всё равно! Вернись в игру! Дай мне точку опоры!» Он, наверное, не видел, как во мне клокочет желание всё исправить, сказать что-то не колючее, а нормальное, человеческое. А на нумерологии… Боже, на нумерологии он предпочёл сесть рядом с Лестрейджем! Со слизеринцем, который смотрел на него так, будто он принёс в класс что-то дурно пахнущее. Место рядом со мной было свободно. Оно словно кричало. А он выбрал Лестрейджа. Почему? Потому что тот был честен в своём презрении. Он не таил подвоха. А я стала для Флориана угрозой. Ещё одним судьёй с готовым вердиктом. Была среда. Я ждала его в библиотеке. Я ведь давно раскусила его дурацкий, трогательный ритуал: по средам и пятницам он «случайно» оказывался в том же зале. Он думал, что он невидимка, но его взгляд, тяжёлый и колючий, как шип, был для меня ярче любого «Люмоса». Я сидела, отчаянно пытаясь вникнуть в текст по юридической магии, но буквы расплывались. Каждый шорох, каждый шаг за спиной заставлял меня внутренне вздрагивать. «Вот сейчас. Сейчас он появится из-за стеллажа с видом невинной совы. И мы… мы что-нибудь придумаем. Мы начнём сначала. Я скажу… я не знаю, что я скажу. Но я что-то скажу». Но в тот день его не было. Ни в два часа, ни в три, ни в четыре. Я просидела до самого вечера, будто на иголках, чувствуя, как надежда медленно вытекает из меня, как песок сквозь пальцы. Он не появился. Он не просто ушёл от меня на поляне. Он стер себя из нашего общего пространства. Он отменил наши дни. И я сидела одна в нашей библиотеке, с ужасом осознавая, что, возможно, была частью тихих, беззвучных похорон. Похорон чего-то, что даже не успело по-настоящему родиться, но уже успело стать единственным, что имело для меня вес в этом дурацком, жестоком замке. Дни без Флориана показали мне правду: общение с другими — это как читать одну и ту же простую книгу снова и снова. Сначала весело, но быстро надоедает, как анекдот, расказанный десятки раз. Тот же Дэмиен — сам пошутил, сам посмеялся — и сам верит, что он милый, дружелюбный и забавный, и ждет, что ты присоединишься к его дурацкому восторгу. Даже бесит немного. Я заранее знаю все реплики, все реакции. С Дэмиеном, с Чапман, даже с Зои — всё предсказуемо. А Флориан... даже его молчание было интересным. Таким, будто внутри у него идёт сражение, а слова — это лишь случайные звуки, доносящиеся с поля боя. Каждая его пауза была заполнена мыслями, о содержании которых я могла только догадываться. Он не отмахивался, не поддакивал. Это был единственный человек, рядом с которым мне не было скучно с самой собой. Он был единственным, кто не смотрел на мою маску, а пытался разглядеть что-то за ней. И когда он исчез, я осталась в пустоте. Я поняла, что своими проверками и колкостями я сама разрушила единственное по-настоящему интересное, что у меня было. Без его тяжёлого, изучающего взгляда по средам и пятницам мир потерял краски. Я не просто соскучилась по нему. Я соскучилась по тому, кем я была рядом с ним — не просто бдительной и колючей, а живой, думающей, вовлечённой. Теперь мир снова стал простым и безопасным. И невыносимо пустым. Зои, развалившись в соседнем кресле, смотрела на меня с тем выражением, которое я ненавидела больше всего — с безжалостной, проницательной жалостью, приправленной изрядной долей сарказма. — Ну, хватит хмуриться, — начала она, не отрывая взгляда от своего журнала. — Рассказывай. Опять видишь его в каждой тени? Я вздохнула, не в силах сдержать тягостный выдох. — Зои, он теперь меня избегает. Зои с грохотом отложила журнал. — А что ты хотела? Анна, я же говорила, что подставить ему Дэмиена — плохая идея. Парни, а особенно такие... ну, знаешь, «сложноустроенные», как твой когтевранец, — они не расшифровывают такие сигналы. Они в них тонут. — Я думала... — попыталась я возразить, но звучало это слабо даже для моих собственных ушей. — Ты хотела, чтобы он за тебя поборолся? Рыцарь в сияющих доспехах? Зои фыркнула. — Анна, дорогая, он не из этого теста. Он не станет сражаться с Дэмиеном Блэком за право поговорить с тобой о мультиверсе. Его оружие — молчание. Он его применил. Бинго. Внезапно в голове всё переклеилось. Конечно. Как я сразу не догадалась? Я была жертвой. Жертвой громкой, злобной сплетницы, которая своим слащавым визгом разрушила хрупкий, почти невидимый мост понимания, уже протянутый между нами. Чувство вины, давившее на грудную клетку, растворилось, сменившись горьким, но чистым возмущением. — Это всё Чапман, — сорвалось у меня с губ с внезапной ясностью. — Если бы не её комментарий тогда, у озера… он бы, может, и… Зои посмотрела на меня так, будто я только что заявила, что земля плоская. — О боже. Ты уже несешь такой же бред, что и Поттер с Малфоем. «Если бы не бабочка в Китае, всё было бы иначе». Анна, он ушёл не из-за Чапман. — Ты что, совсем не понимаешь? Это она нас с Дэмиеном парочкой объявила, громко и на всю поляну! — выпалила я, и от собственного возмущения в глазах потемнело. — Если бы не её комментарий тогда, у озера… он бы, может, и… Перед глазами почему-то вдруг мелькнуло не ядовитое лицо Чапман, а довольная рожа той розововолосой твари из её свиты. И от этого стало ещё бесячее, ведь именно она указала Чапман на нас. — И что? Ты думаешь, он не видел, что происходило до того, как Чапман открыла свой сладкий ротик? Анна, он всего лишь поверил своим глазам, не болтовне Чапман. И молча сделаел выводы, простые и логичные. Я нахмурилась: — Какие выводы? — Выводы, которые тебе в страшном сне не приснятся. Подтверждение того, что он был прав, закрываясь. Что это он сам всё придумал. Что ты… — она запнулась, но смысл был ясен, — что ты такая же, как все. Или даже хуже. В любом случае, — она махнула рукой, устало закрывая тему, — имеем что имеем. Твой гениальный план дал ровно обратный результат. Поздравляю. От её слов стало ещё холоднее. Она была права, чёрт возьми. Я так отчаянно хотела выманить его из скорлупы, спровоцировать на хоть какую-то реакцию, что не подумала, что единственной его реакцией будет полное отступление. — Или, знаешь, может, он влюбился в симпатичную квиддичистку с Гриффиндора и теперь она таскает его смотреть ее тренировки? — предположила Зои с притворной лёгкостью. Я невольно улыбнулась, представив себе эту абсурдную картину: румяная, веснушчатая гриффиндорка тащит за руку бледного, вечно погружённого в себя Флориана на ветреное поле. Он бы, наверное, попытался пронести с собой книгу, а она бы со смехом отобрала её. И лицо, с которым он смотрел бы на тренировку, было бы поистине бесценным. — Квиддичистка? Почему с Гриффиндора? Почему не со Слизерина? — спросила я, подыгрывая ей. — Потому, что та квиддичистка, с розовыми волосами, из свиты Чапман… Она из Грифиндора. Опять она? — мелькнуло в голове с плохо скрываемым раздражением. — Она же его терпеть не может! — хмыкнула я, вспомнив ее смешки, и как та язвительно комментировала его «вечно обиженный вид». — Она же всегда смеется намного громче, чем обычно, когда Чапман обсуждает Вереска… И тут перед глазами снова всплыло воспоминание — не только его уходящая спина, но и лицо той розововолосой грифиндорки. Её странная, сосредоточенная улыбка, будто она стала свидетелем не провала, а… какого-то знака. Удовлетворённая. Как будто пазл сложился. От этой мысли по спине пробежали противные мурашки. — Вот именно, — кивнула Зои. — И при этом смотрит не на Чапман, а на него. И всё это — с таким вызовом в его сторону, будто ждёт ответной реакции. Ничего не напоминает?.. Она выдержала паузу. В этой тишине я почувствовала, как внутри меня что-то обрывается и падает в ледяную пустоту. Я знала, к чему она клонит. Я знала это слишком хорошо. — А вчера я видела, как та квиддичистка встряла в разговор, когда Чапман поливала его последними сплетнями. Сказала что-то вроде: «Да, этот Вереск — ходячая катастрофа. Вчера, например, у озера стоял, вроде как на птичек смотрел. А потом — хвать! — и нет его. Словно сквозь землю. Даже не попрощался с воображаемыми друзьями. И кто теперь будет его тонкую душевную организацию щекотать? Его ценительница, кажется, уже наигралась». И тут до меня окончательно дошло. Боже, да она же предлагала ему свои услуги! Эту розововолосую дуру осенило — место, на которое она претендует, теперь вакантно. Моё место! И кто же, как не я, его освободила? И она, не долго думая, решила его занять. Вслух, на весь коридор, под хиханьки Чапман она кричала ему: «Твоя ценительница тебя бросила. Зато смотри, Вереск, есть я! Рейвл не уникальна. Я почти то же самое. Я тоже могу щекотать твою тонкую душевную организацию. Видишь? Я это демонстрирую прямо сейчас. И я не наиграюсь. Выбирай меня» Это было так примитивно, так откровенно, что от стыда и ярости у меня перехватило дыхание. Моя собственная, выстраданная игра — превращена в дешёвое рыночное зазывание. И самое страшное — она могла сработать. Особенно теперь, когда он ранен и одинок. Особенно после той улыбки, которая говорила, что она знала, чем всё кончится, ещё до того, как я сама это поняла. — Не беда, что она тупая, — продолжила Зои, видя моё выражение лица. — У Вереска мозгов на них двоих хватит. Она помолчала, давая мне переварить эту информацию, а затем нанесла решающий удар. — Помнишь прошлый День Святого Валентина? Валентинки-то анонимные. Помнишь лицо Флориана, когда он получил свою? Конверт был розовый. Ярко-розовый. Прямо в цвет волос этой чистильщицы клюва. Не исключено, что от неё. Я помнила. Он стоял посреди коридора, держа в руках тот розовый конверт, с выражением полнейшего недоумения, смешанного с чем-то хрупким и ранимым, чего я раньше в нём не видела. Чапман, проходя мимо, фыркнула: «Наверное, от плаксы Миртл, от кого же еще». А та самая квиддичистка с розовыми волосами начала поддакивать и залилась смехом так неестественно, так громко, как никогда не смеялась. Мне стало отвратительно. Тогда я не понимала почему — просто отвернулась, будто от дурного запаха. Сейчас, после слов Зои, картина сложилась. Это было предательство. Тихий, анонимный намёк на чуткость, завёрнутый в розовую бумажку пока никто не видит — и тут же публично растоптанный собственными ногами. В тот миг я ощутила к ней острую, почти физическую ненависть. Такое чувство, будто я, сама того не понимая, была свидетелем чего-то подлого и давно знакомого. — Я помню, Флориан расстроился и убежал, — тихо произнесла я. — Только помнишь, что он сделал с валентинкой? — Зои посмотрела на меня с безжалостной точностью снайпера. — Он сунул её в левый карман на груди. Там, где сердце. И потом неделю ходил с совершенно другим выражением лица. Я закрыла глаза. Я представила его. Флориана, который слышал в свой адрес лишь насмешки и который годами наблюдал, как другие получают знаки внимания в этот день. И вот он сам, впервые... Получил. Пусть анонимно. Но для него, всегда стоящего за стеклянной стеной, этот клочок бумаги значил так много. Он не выбросил его. Он спрятал у сердца. И, возможно, именно эта хрупкость и была правдой. Он, этот вечный скептик, наверняка мысленно корчился от стыда и был уверен, что это жестокий розыгрыш. Но даже если шанс был один из ста, он сделал это. Он спрятал её у сердца — единственный доступный ему способ не предать тот одинокий процент правды. Я задумалась. А что значили для Флориана мои атаки? Ведь в какой-то момент он сам пошёл к теплицам, к нашему пуффендуйскому крыльцу. Он искал контакта. И всё это было перечёркнуто одной сценой у озера, которую я сама же и спровоцировала. — Уверена, он до сих пор её хранит, — произнесла Зои. — Я должна с ним поговорить, — выдохнула я, открывая глаза и глядя прямо на Зои. Зои вздохнула, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие, приправленное её вечным цинизмом. — Только имей в виду, он будет кусаться, брыкаться и бросаться. Особенно если ты припрёшь его к стенке. Я кивнула, глядя на огонь. Диалог окончен. Но настоящая работа только начиналась. Мне предстояло найти способ пробиться через его броню, не поранив его при этом ещё сильнее. И я боялась, что уже опоздала. И тогда в четверг я пошла сама. «Он будет кусаться, брыкаться и бросаться», — предупреждала Зои. Хорошо. Пусть кусается. Я вытерплю. Я заслужила его гнев, и готова его выслушать. Я найду способ пробиться через эту стену, даже если он будет осыпать меня колкостями. Я была к этому готова. Я нашла его благодаря той дурацкой зелёной вспышке. Он сидел, сгорбившись над старыми газетами, с какой-то странной лупой в руках. Но всё пошло наперекосяк. — Ты светишься, светлячок, — прозвучал мой привычный, слегка насмешливый тон. Не то, что я планировала. Черт. Шарманный припев завёлся сам собой. И ведь какое точное слово — «светлячок». Существо, чей свет виден только в темноте. Чья яркость — это крик о помощи, сигнал, который никто не может расшифровать. Он и есть светлячок. Вечно прячущийся в сумраке библиотек и собственных мыслей, и вдруг — эта вспышка. Зелёная, тревожная, одинокая. И я вместо того, чтобы понять, снова начала дразнить. — Отстань, Рейвл, не видишь, я занят? Его слова впились в меня, как иглы. В них не было злости, лишь усталое раздражение, будто он отмахивался от назойливой мухи. И это было в тысячу раз унизительнее. Я готова была к ярости, к сарказму, к холодному презрению. К чему угодно, но не к этому… равнодушному отмахиванию. Как от насекомого. Черт меня дернул сказать о темноте. Я сама чувствовала, что переступаю какую-то черту. Будто что-то внутри скрипнуло: «не надо». Но я не понимала, какую. И в следующий миг он изменился в лице. Он как будто говорил своим видом “я тебя раскусил”. — Ты специально это делаешь. Подбираешь слова, чтобы ударить именно туда, куда больнее всего. Ты коллекционируешь чужие слабости. Вот он — укус. Вот он — бросок. Вот они — выводы, которые мне в страшном сне не приснятся. Я внутренне сжалась, готовясь стерпеть, проглотить, принять этот удар как должное. Воспоминание 6. В чём моя вина? Но тут из самой глубины, из того тёмного угла, где сидела пятилетняя девочка с треснувшим единорогом, вырвалось это. Утром я услышала знакомые голоса. Они вернулись. Соседские дети. Я, не помня себя от радости, схватила Элиона и побежала к щели, уже представляя, как скажу: «Смотрите! Это Лео! Мой друг!» Они стояли кучкой. Лео был среди них. Он услышал мои шаги и обернулся. Я застыла, сжимая в потной ладони лапу Элиона, и робко улыбнулась ему, только ему одному. Его лицо не осветилось в ответ. Оно не стало злым. Оно стало... пустым. Чужим. — Чё ты пялишься, ябеда? — его голос, который вчера шептал мне сказки, теперь резал воздух, как стекло. — Отстань, Рейвл!. Один из старших мальчишек фыркнул: — Ты чё, Лео, с ней вообще разговаривал что ли? И тут мое солнце погасло. Я увидела, как в его глазах что-то щёлкнуло — страх, паника, желание быть своим любой ценой. — Да я её в жизни первый раз вижу! — выдавил он, и его щёки залил густой, предательский румянец. — Это она ко всем пристаёт! Её папа всех сдал, и она тоже ябедничает! Он отвернулся. Но перед этим он наклонился, схватил комок влажной, холодной земли и швырнул его в меня. Он не попал. Но кусок грязи размазался по стене сарая, нашего сарая, всего в сантиметре от моей головы. — Вон отсюда, стукачка! — это кричал уже он, его голос, его слова. Те самые слова, которым он учил меня не верить. Я не побежала. Я отступила. Медленно, спиной, как раненый зверёк, заползла обратно в щель в заборе. В сарае пахло теперь только пылью. Я просидела там, кажется, целую вечность, пока снаружи не стихли голоса. Потом я посмотрела на Элиона. На его треснувший бок. И тихо-тихо, чтобы никто не услышал, прошептала ему в единственное ухо: — Он тоже соврал. Да? Единорог молчал. И в его молчании была вся правда мира. Воспоминание 7. Кого я увидела в зеркале? И тогда я снова набросилась на Флориана. Задела за живое. Мы поссорились, ранив друг друга больнее, чем любыми боевыми заклятиями. Он метался по замку последующие дни как призрак, а я смотрела на него и понимала, что разбила единственное зеркало, в котором, как мне казалось, видела что-то настоящее. После нашей ссоры в библиотеке я не рыдала. Я горела от тихой, концентрированной ярости. «Ты коллекционируешь чужие слабости». Это прозвучало не как обвинение, а как приговор. Хуже того — как диагноз, в котором было больше правды, чем я готова была признать. Ведь выходило, что мой способ общения — не защита, а немотивированное целенаправленное вредительство. И в этом была моя суть. От этого осознания становилось невыносимо. На следующее утро я шла на нумерологию с каменным лицом. Всё кончено, решила я. Этот самовлюблённый ботан видел слишком много. Существовать рядом с этим знанием было нельзя. Я увидела его, вжавшегося в скамью в самом дальнем углу, — бледного, сжавшегося в комок. Раньше я бы фыркнула. Теперь просто отвернулась. Пусть сидит в своём углу. У нас больше нет общих дел. Когда профессор Вектор задала ему вопрос, я даже не обернулась. Пусть отвечает или нет. Мне было всё равно. Он замер. Сначала я ждала. С легкой, почти сладкой усмешкой. Ждала его умного ответа, чтобы тут же мысленно его разнести, или его провала, чтобы почувствовать свое превосходство. Но ответа не было. Прошло три секунды. Пять. Он не просто молчал. Он ушел. Его глаза смотрели в пустоту, будто он был призраком, застрявшим между мирами. Эта пустота была страшнее любого провала. И тут из-за спины донесся шепот. Не язвительный, не заинтересованный, а тупой и стадный. — Вереск-то чего молчит? — фыркнул кто-то. — Наверное, свои гениальные теории просчитывает, — язвительно прошипел другой. И этот шепот… он не обрадовал меня. Он впился в кожу, как тысячи иголок. Он был грубым, вульгарным. Не тем изысканным ядом, что готовила я. Это было хихиканье пастуха над покалеченной овцой. И в этом хихиканье я услышала отголосок давно знакомого голоса. Не того, что обращался к Флориану, а того, что когда-то кричал «ябеда» в мою сторону. Это был голос стаи. И Флориан был не в стае. Он был перед ней. Один. Желудок сжался в тугой, болезненный узел. «Это не вы, — пронеслось у меня в голове с внезапной, чистой яростью, направленной не на него, а на весь класс. — Это не ваша добыча. Вы не имеете права». Я увидела границу, которой раньше для меня не существовало. По одну сторону — они, с их плоским, стадным смешком. По другую — он. И я… где я? Я, которая всегда считала себя особенной, избранной в своей язвительности, вдруг осознала, что мое место в этой схеме сейчас — не с ним. Оно — с ними. И от этого стало физически тошно. Я смотрела на него и видела, как он пытается что-то сказать, и не может. Как его пальцы белеют от того, что он вцепился в край стола. Как по его шее ползет предательский румянец стыда. И в этот момент до меня дошло самое простое и самое ужасное: он не Лео. Лео, испугавшись, стал частью стаи, чтобы выжить. Он слился с ними, чтобы травить меня. А Флориан… он просто стоял там, один, принимая удар. Он не искал союзников в этом классе. Он даже не пытался защититься. Он просто… принимал. И в этом молчаливом принятии было больше достоинства, чем во всех моих язвительных победах. Моя собственная фраза: «Не переживай, Вереск. В темноте даже твои шпаргалки не видно. Идеальное время для провала на экзамене — никто не заметит, как ты плачешь» — ударила меня в самое сердце, отозвавшись не остроумием, а гадливым, низким плевком. И щелчок произошел не в голове. Он произошел где-то в солнечном сплетении, вышибая воздух. Стало физически трудно дышать. Я не сломала его вчера в библиотеке. Я ломала его всё это время. Год за годом. Укол за уколом. Я строила из его хрупкости крепость для своего самомнения. А сейчас я сидела в этой крепости и с ужасом понимала, что смотрю на её настоящего строителя — на того, кого я замуровал в фундамент. И стены вдруг показались не защитой, а тюрьмой. Его тюрьмой, выстроенной моими руками. Шёпот за спиной нарастал, сливаясь в оглушительный гул. Кровь с грохотом пульсировала в висках, и мне стало душно. Мне казалось, что все они смотрят не на него, а на меня. Что все видят мою вину, написанную у меня на лбу. «Заткнитесь! — закричало что-то внутри, и это был уже не протест, а отчаянная попытка заглушить голос собственной совести. — Все, заткнитесь! Он же слышит! Он сейчас сломается окончательно!» Собственные ногти впились в ладони так, что наутро проступили синяки. Но самый страшный крик родился тихо, про себя, и он был обращен ко мне самой: «Это я... Это из-за меня он такой. Он не тупой. Он гениальный. Просто я... я его сломала». Профессор Вектор с ледяным разочарованием покачала головой и перевела взгляд на Бута. Флориан так и не вымолвил ни слова. Он просто сидел, сгорбленный, уничтоженный, и слушал, как другой студент бойко отвечает за него. Во рту стоял горький привкус, будто я разжевала аспирин. Горький привкус правды, которую уже нельзя было выплюнуть. Позже я пыталась объяснить это Зои. Обрывками. «Я перешла черту». «Он смотрит на меня, как на Чапман». Зои хмурилась, кивала, но не понимала. Не могла понять. Почему этот замшелый когтевранец так важен? Именно она, не вынося моего затворничества, вытолкала меня на тот злополучный матч. — Гляньте-ка, — фыркнул кто-то из парней позади, — Фэрроу когтевранского призрака на свет божий извлекла! Смотри, как его колбасит! Наверное, на солнце сейчас испарится. Последовал сдержанный смешок. Я обернулась и увидела. Люси, решительная и неутомимая, тащила его за руку, а он шёл, сгорбившись, с лицом человека, которого ведут на эшафот. Раньше я бы, наверное, тоже усмехнулась. Но сейчас что-то короткое и горячее кольнуло меня под рёбра. «Это моя работа», — холодно щёлкнуло в голове. Он сжался не от солнца. Он сжался от них. От их взглядов. — Заткнитесь, — прозвучал в воздухе ровный, холодный голос. Я сама вздрогнула от собственного голоса. По спине пробежали мурашки. Вокруг внезапно стихло. Я перевела взгляд с Флориана на лица однокурсников. Они смотрели на меня с круглыми от изумления глазами. И только тогда до меня дошло, что этот голос был моим. Я сказала это вслух. Я резко отвернулась, чувствуя, как по щекам разливается жар. Где-то за спиной прошептали: — Что это с ней? Я сжала кулаки, глядя ему вслед. Я понимала. Понимала его застывшую позу, его взгляд, устремлённый в никуда — попытку сбежать внутрь себя, когда нельзя сбежать физически. Мы были в одной ловушке. Но мои стены рухнули наружу, а его — внутрь. Воспоминание 8. Когда всё сломалось? Когда Скорпиус Малфой объявил себя Королём Скорпионов, все слушали истеричные комментарии Чапман, а Светлячок… Флориан смотрел куда-то поверх голов, тревожный и сосредоточенный, будто видел что-то, чего не видим мы. Какую-то надвигающуюся тень. Время слилось в тягучую, серую массу. Сначала был шок. Потом — гулкая пустота. Я ходила по замку, как сомнамбула, не чувствуя вкуса еды и с трудом засыпая по ночам, просыпаясь с тем же каменным комом в груди. И тогда на нумерологии... Боги, эта лекция о нормальном распределении. Когда он начал говорить, я не поверила своим ушам. Это был не тот забитый, зажатый ботан, которого я привыкла дразнить. Это был... хозяин положения. Его голос был тихим, но в нём не было и тени неуверенности. Только холодная, отточенная сталь. Когда он сказал это слово — «некоторые» — с такой убийственной, точной насмешкой, пародируя Чапман, по моей спине пробежали мурашки. Это была не защита. Это была атака. И когда профессор Вектор поставила ему десять баллов «за смелость находить свои собственные углы зрения», внутри у меня что-то щёлкнуло. Щёлкнуло так громко, что заглушило на мгновение и стыд, и гнев. Он нашёл свой угол. Он нашёл в себе смелость его заявить. И его за это не растерзали. Его за это похвалили. Впервые я увидела его не как жертву или оппонента, а как... равного. Как человека, который прошёл через своё личное чистилище и вышел из него с новым оружием. Именно в тот момент, сидя в том самом классе и глядя на его спину, я поняла: всё, что было между нами до этого — наши словесные дуэли, уколы — была детская игра. Представление, которое мы разыгрывали, потому что не знали других способов общаться. Теперь правила изменились. Он изменился. И это значило, что, возможно, и у меня есть шанс. Шанс подойти к нему не как к мишени для своих колкостей, а как к человеку, который только что доказал всем и, что важнее, самому себе, что он чего-то стоит. Это была не надежда на прощение. Это было понимание, что почва для диалога наконец-то появилась. Что он достаточно окреп, чтобы, возможно, выслушать меня без той стены, которую я же и возвела. Но мой шанc опоздал. Пока я ждала идеального момента для разговора, он, мой Светлячок, начал хоронить себя заживо. Я заметила это почти сразу. Он совсем перестал ходить в библиотеку — его цитадель в Хогвартсе. Потому что теперь там, среди пыльных фолиантов, толпились его «последователи». Трое этих позёров вроде Арчи и Синди, которые с важным видом рассуждали о «квантовой скуке» и тыкали палочками в книги, которые никогда не откроют. Он перестал появляться в Большом зале, если в этом не было острой необходимости. Его мир, и без того крошечный, сжался до размеров гостиной Когтеврана. И это была не добровольная изоляция гения. Это была осада. Его же собственные идеи выстроили вокруг него стену. И хуже всего были их дурацкие, напускные «слабости». Как-то раз я стала свидетелем сцены в коридоре. Двое его «фанатов», размахивая зажжёнными «Люмосом» палочками, спорили с придыханием: — Я настолько боюсь темноты, что каждую ночь аппарирую в Новую Зеландию! — А я так боюсь темноты, что мой патронус светится даже днём! Их голоса не просто резали слух. Они стали спусковым крючком. Их голоса впивались в уши, сплетаясь в один оглушительный гул. И вдруг этот гул стал другим. Я услышала не их. Я услышала свой собственный голос, звонкий и ядовитый, из темного коридора на третьем курсе. Услышала хлопок книги в библиотеке и ледяной приговор: «Ты коллекционируешь чужие слабости». Увидела палец с веснушками, тычущий в меня на солнечном дворе: «Её папа — стукач! И она стукачка! С ней нельзя водиться» Это было не воспоминание. Это был обвал. Три щелчка слились в один оглушительный удар под рёбра. Воздух вырвался из легких. И из этого спазма, хриплое, сорванное, вырвалось то, что копилось во мне, кажется, всю жизнь — ЗАТКНИТЕСЬ! Воспоминание 9. Куда ты? Мне нужно было с ним поговорить. Я не хотела оправдываться или выяснять, кто прав. Я просто хотела установить новый формат. Перезагрузиться. Я репетировала фразы, идя по коридору, подбирая слова, в которых не было бы ни капли моего старого, ядовитого сарказма. Варианты крутились в голове, сменяя друг друга, как заклинания перед экзаменом. Простой и ясный: «Флориан. Я не враг. Если захочешь поговорить — я открыта». Без требований, без давления. Просто информация. Факт. Или чуть сложнее, с риском показать свою слабость: «Я знаю, что была невыносимой. Просто... я не всегда умею по-другому». Признание. Почти что просьба о пощаде, но и предложение научиться. Возможно, это звучало наивно. Но это была правда. За всеми моими колкостями и проверками, не было злого умысла. Был только страх. Страх повторить путь отца, страх довериться и снова оказаться преданной. Но глядя на то, в какую бездну он себя загнал, я поняла — мой страх ничто по сравнению с его одиночеством. И если я сейчас не протяну руку, то стану тем самым предателем, которым всегда боялась стать. Всё должно было быть идеально. Я репетировала эту фразу, идя по коридору. «Флориан. Мне нужно тебе сказать. Я не твой враг». Никаких колкостей. Никаких намёков. Чистая, простая констатация. Может быть, это станет тем самым мостом, тем первым шагом, которого нам так не хватало. Но идеальный момент всё не наступал. Каждый день становился тихой, изматывающей пыткой. Я ловила себя на том, что высматриваю его в Большом зале, прислушиваюсь к шагам в коридоре, отмечая в голове, свободен ли он, один ли он, в каком он настроении. Мысль «Сейчас. Сейчас подойду» вспыхивала и гасла десятки раз, разъедаемая страхом: а что, если он отвернётся? Что, если мои слова сорвутся не с того тона? Что, если я снова заведу свою шарманку? Это ожидание было слабым, почти незаметным гулом, но перманентным и настойчивым, как зубная боль, от которой нельзя избавиться. И вот я увидела его. Он нёсся по коридору, его лицо было искажено не просто страхом, а настоящим ужасом. Таким я его не видела даже в самой жестокой нашей ссоре. — Флориан! — крикнула я, но мой голос, казалось, разбился о каменные стены. Холодная волна страха опалила кожу. Он не обернулся. Лишь инстинктивно дернул головой, как бы отмахиваясь от навязчивого звука, и рванул прочь. Угроза, что гналась за ним по пятам, была весомее моего голоса. Я побежала за ним, предчувствуя недоброе. Ноги были ватными, а сердце колотилось где-то в горле. Я уже не видела Флориана. Но я видела впереди спину бегущего Джеймса Поттера в этом его дурацком образе “артефакта”. Я была уверена, что Поттер тоже бежит за ним. Выскочив во двор, я застыла в арке, увидев, как он вылетает из хранилища с метлой в руках. И как на его пути встал Джеймс Поттер. Мой первый порыв — броситься между ними, крикнуть Поттеру, чтобы он отстал. Но я заставила себя замереть. Сейчас любое моё слово, мое появление всё испортит. Для Поттера я стану сообщницей, для Флориана — свидетелем его унижения. Я смотрела, затаив дыхание, как он, вместо того чтобы драться на палочках, начал говорить. Подходил ближе. Это был какой-то отчаянный, безумный блеф. Или гениальный расчёт? Я видела, как Поттер теряется, и как Флориан использует эту секунду замешательства. Удар был стремительным и беззвучным. Не магия, а нечто более древнее и неотвратимое. Джеймс рухнул, а Флориан был уже на метле. И в тот миг, когда он отрывался от земли, наш взгляды встретились. Всего на долю секунды. Но я успела увидеть. Ни страха, ни гнева. Лишь ледяную, отточенную решимость. И в этой решимости не было места для меня. Не было места для разговоров, для мостов, для фразы «Я не враг». Я стояла и не могла поверить своим глазам. Этот вечно сгорбленный, неуклюжий ботан, который боялся темноты, только что безо всякой палочки жёстко и эффективно уложил Джеймса Поттера. Золотого мальчика, будущего аврора, сына самого Гарри Поттера. И я смотрела на это не с ужасом, а с триумфом. Потому что в этот момент изгой, аутсайдер, «невидимка» навалял тому, кто олицетворял собой всё это благополучное, сытое, самодовольное сообщество. Это был бунт. Его бунт. И мой тоже. И в глубине души я ликовала за него. Ноги вдруг стали подкашиваться, и мне пришлось опереться о холодную стену. Он не просто сбегал от авроров. Он сбегал ото всего. От Хогвартса. От прошлого. От меня. А я стояла и смотрела, как он исчезает вдали, и понимала, что мой шанс на диалог только что растворился в холодном осеннем воздухе. Но вместе с ним не ушло моё решение. Оно, наоборот, закалилось, став твёрже и яснее. *** Зои ворвалась в пуффендуйскую гостиную, запыхавшаяся, с круглыми от возбуждения глазами. Она несла в себе тот особый, лихорадочный жар, который возникает в Хогвартсе только перед двумя событиями: грандиозным скандалом или угрозой закрытия школы. Судя по всему, совпало и то, и другое. — Ты слышала?! — выпалила она, сбрасывая мантию на ближайшее кресло, которое тут же заворчало недовольным басом. — Про Вереска! И про Долгова! Это же… это просто… Она размахивала руками, не находя слов, и плюхнулась рядом со мной на диван. Я не отрывала взгляда от огня в камине. Внутри всё было холодно и пусто, будто тот самый огонь выжег все чувства дотла, оставив только пепелище и лёгкий звон в ушах. С тех пор как его метла скрылась за облаками, прошло всего несколько часов, но ощущение было, будто провалилась в чёрную дыру времени. — Я видела, — сказала я тихо. Мой голос прозвучал чужим, плоским. — Видела, как он улетал. — Видела?! — Зои впилась в меня пальцами, вцепившись в мой рукав. — Анна, так ты же всё знаешь! Рассказывай! Говорят, он избил Джеймса Поттера! Магловским методом! Без единого заклинания! Хагрид нашёл того без сознания, он до сих пор в лазарете! И… и у него украли палочку! Или он её сломал! Никто ничего не понимает! — Он не избил, — поправила я её, наконец отрывая взгляд от огня. Голос звучал устало, но твёрдо. — Он его нейтрализовал. Быстро и по-магловски. Поттер отдышался, поднял свою палочку из травы, и первым делом оторвал от мантии свой позорный значок «артефакта» и испепелил его. «До сих пор в лазарете»… «Палочку украли»... Это Чапман расказывает, что ли? Зои на секунду замялась, покраснела. — Не об этом речь! — отмахнулась Зои. — Суть в том, что он сбежал! И авроры тут! Ползают по астрономической башне, опрашивают всех! И, Анна, ты не представляешь, что они говорят! Она понизила голос до скандального шёпота, хотя вокруг, кроме нас и ворчащего кресла, никого не было. — Оказывается, Долгов — не просто сумасшедший учёный! Он работал на… на некую Делфи Диггори! Ту самую, которая тогда на глазах у всей школы взяла в заложники Альбуса Поттера! И Долгов, и Вереск — её сообщники! Они использовали какой-то тёмный артефакт, «Зеркало Кельвина», чтобы… чтобы искать слабые места во времени! Чтобы вернуть Волдеморта! Это официальная версия Министерства! Она выдохнула, поражённая грандиозностью собственных слов. Я наконец оторвала взгляд от огня и посмотрела на неё. Её щёки горели румянцем, в глазах прыгали огоньки. Для неё это была захватывающая страшилка. Для меня — приговор. — Они просто ищут козла отпущения. — сказала я. — Долгов исчез. Делфи Диггори — призрак из прошлого, её не поймать. Остался он. Удобный, незаметный, никому не нужный парень с гениальным мозгом и полным отсутствием защитников. Идеальный виновник. — Но… но он же и правда помогал Долгову! — возразила Зои. — Ты же сама видела, он что-то искал в библиотеке! — Он боялся темноты, Зои. Тёмный маг, боящийся темноты. Это же абсурд! — Для министерства и авроров — нет. — Зои покачала головой. — У них есть «доказательства». Зеркало Кельвина. Показания свидетелей, которые видели, что он его использовал. И его… исчезновение. Бегство, причём с нападением на Джеймса Поттера. В глазах авроров это выглядит как паника виновного. Они считают, что он был учеником Долгова, его «мозгом» в Хогвартсе, и теперь, когда всё рухнуло, сбежал к нему, или к этой… Делфи Диггори. — Он ударил его, когда тот наставлял на него палочку, — поправила я, и голос мой стал резче. — Поттер его спровоцировал, загнал в угол и ждал капитуляции. Он её не дождался. Он получил то, чего на самом деле хотел — доказательство, что Вереск не безобидный червь. И теперь ему стыдно, что доказательство оказалось таким… физическим. И больным под рёбрами. Я взглянула на Зои. Она смотрела на меня с непривычной для неё серьёзностью, почти с жалостью. Она-то видела, как я смотрела ему вслед. Зои замолчала, впечатлённая мрачной логикой моих слов. Но больше не возбуждением — а внезапной, пронзительной тишиной, повисшей между нами. Её взгляд, обычно такой насмешливый и быстрый, стал тёплым и неподвижным, как вода в лесном озере. — Анна… — она произнесла моё имя так тихо, что это было почти дуновение. — Тебе больно. Это не было вопросом. Это был диагноз, поставленный с той простой, безжалостной точностью, на которую была способна только Зои. Я не ответила. Не смогла. Ответом стало предательское дрожание уголков губ и горячая, сдавливающая виски волна, от которой в глазах поплыли тени от камина. Она не стала ничего больше спрашивать о Чапман, о Поттере, о версиях министерства. Она просто подвинулась ближе, и её плечо коснулось моего. Не объятие — опора. Тихое, твёрдое «я здесь». — Он был прав, — наконец выдавила я, и голос мой был хриплым, будто я наглоталась колючего дыма от того костра, в который превратились все наши разговоры. — Он сказал, что я коллекционирую чужие слабости. И я... я думала, это моя сила. Моя броня. А это оказалась моя клетка. И ключ от неё я выбросила тогда, в том коридоре на третьем курсе. Я посмотрела на свои руки, будто впервые их видя. Руки, которые так хотели кого-то защитить, но научились только ранить. — Мой отец, — сказала я ещё тише, — предавал словами. Тихо, в кабинетах, подписывая бумаги. Он отдавал чужие жизни, чтобы спасти нашу шкуру. А я... я предавала словами-кинжалами. Я отдавала чужое доверие, чужую боль на растерзание, чтобы доказать... что? Что я не как он? Я хуже. Он хоть боролся за что-то своё. А я просто ломала чужое, потому что боялась, что оно окажется хрупким. И его осколки поранят меня. Слёзы, наконец, вырвались наружу. Не рыдания, а тихие, горькие и бесконечно уставшие струйки, оставлявшие на щеках горячие следы, как шрамы от прикосновения. Я не вытирала их. Пусть видят. Пусть Зои видит. Пусть эти стены видят. — Он мне доверился, Зои, — прошептала я. — Не словами. Никогда словами. Но он пришёл сюда. К нашим теплицам. И я... я устроила ему проверку у озера. Я подставила ему Дэмиена, как подопытного кролика, чтобы посмотреть, зарычит ли он. А он... он просто ушёл. Он посмотрел на меня и увидел не того, к кому можно прийти, а ещё одного судью. И он вынес мне приговор молчанием. Самый страшный приговор. Зои молча взяла мою руку. Её ладонь была удивительно тёплой и шершавой от зельеварения. — А сегодня, — голос мой окончательно сорвался, — сегодня, когда он улетал... я увидела в его глазах не ненависть. Не злость. Я увидела... свободу. Страшную, ледяную, одинокую свободу человека, который отрезал себе якоря. И поняла, что одним из этих якорей была я. Я, со своими дурацкими проверками, была частью того болота, от которого он сбежал. Я закрыла глаза, и передо мной снова возник его силуэт на фоне багрового заката — прямой, неожиданно твёрдый, без привычного сгорбленного страха. — Я хочу что-то исправить, — сказала я, открывая глаза. В них не было решимости — только усталое, выжженное понимание. — Но не для него. Он ушёл. И, может быть, это правильно. Я хочу... перестать. Но я не знаю, как. Я посмотрела на свои руки, будто впервые их видя. — Тогда, в библиотеке... я хотела поговорить без колкостей. А вместо этого... Мой рот открылся, и шарманный припев завёлся сам собой. «Эта штука светится, чтобы ты в темноте не заблудился». Как будто внутри меня сидит какая-то дурная, ядовитая музыкальная шкатулка, и кто-то просто дёргает за пружину. И она играет. А я... я даже не успеваю понять, что это снова началось. Зои молчала, слушая. Её молчание было тяжёлым и внимательным. — Он был прав, ткнув меня носом в это, — выдохнула я. — Потому что пока я не видела эту шкатулку, я думала, что я такая остроумная. Что это моя сила. А это... это просто старый, заезженный механизм. Защита, которая работает сама по себе, даже когда не надо защищаться. Которая ранит тех, кого... кого уже не хочется ранить. Слёзы текли по щекам тихо, без рыданий, как будто это была просто физическая реакция на внутреннюю усталость. — Я не могу дать клятву, что больше никогда не заведу эту шарманку, Зои. Она заводится слишком быстро. Но я... я хочу хотя бы слышать, когда она начинает играть. И, может быть, в какой-то момент... успевать её остановить. Прежде чем снова кого-нибудь задеть. Я посмотрела в окно, на чёрную пустоту, в которой исчез он. — Он был моим зеркалом. В котором я увидела не то, кем хотела казаться, а то, кем была на самом деле. И теперь, когда зеркало разбилось... мне придётся учиться видеть это са́мой. Без отражения. Это будет... очень тяжело. В гостиной воцарилась тишина. Зои не аплодировала, не обнимала меня. Она просто крепче сжала мою руку. Её молчание было не согласием, а констатацией факта: да, будет тяжело. Но она здесь. За окном, в чёрной ткани ночи, не было ни света, ни ответа. Только бездонная пустота, в которую ушёл мой Светлячок. И тишина, в которой мне предстояло заново учиться различать свой собственный голос — среди навязчивого, ядовитого напева старой шарманки.