Космология Когтевранского Интроверта

Каменные стены Хогвартса, вечно хранящие прохладу и запах столетий, в который раз стали свидетелями его бесшумного шествия. Флориан Вереск двигался по коридору с привычной для него скоростью тени, растворяясь в очертаниях гобеленов и углублениях арок. Социальная «невидимость» сегодня работала безупречно, даря иллюзию уединения даже в самом сердце сумасшедшего дома под названием «школа чародейства и волшебства». «Остановить противостояние «уникальных артефактов» и «центра нормального распределения», — мысленно повторил он поручение, от которого у него свело скулы. Желание профессора Грейнджер положить конец этому карнавалу идиотизма он, разумеется, разделял. В этом, как ни странно, их интересы совпадали. Ему этот цирк надоел не меньше, а возможно, и больше. Он-то находился в его эпицентре, будучи невольным крестным отцом обоих движений. «И что же, черт возьми, мне с ними делать?» — вязкая, изматывающая усталость, похожая на свинцовую пыль, заставляла его мысли двигаться медленнее, но от этого они не становились менее язвительными. Его ум, привыкший к строгим формулам, с отвращением перебирал варианты. Можно было публично отречься от своих слов, сославшись на несварение от пуффендуйского пудинга. Но тогда «уникальные артефакты» закидают его кактусами из оранжереи Спраут. Можно было создать третью, ещё более бессмысленную секту — «Адептов Энтропии», проповедующую священный хаос. Но это привело бы лишь к восхищению Онботла и личной мести Грейнджер. Самый болезненный путь — принести себя в жертву. Вывалить перед всеми своё убожество: страх темноты, вечную неуклюжесть, фальшивую гениальность. Мысленное представление этого унижения вызвало у него приступ тошноты. Возможно, зрелище его полного саморазрушения насытит обе группировки и лишит их смысла существования. Но тогда Чапман получит материал для сплетен до конца его дней. Пожалуй, он выберет четвёртый путь — тихое выжидание в тени. Рано или поздно эта эпидемия идиотизма должна исчерпать сама себя. А он, как и подобает настоящему артефакту, будет молча наблюдать за этим великолепным, статистически предсказуемым абсурдом. Внезапно Флориан почувствовал, как чья-то рука схватила его за плечо. — Куда торопишься, пташка? — просипел у него над ухом голос профессора Онботла. С другой стороны, с довольным ухмылом, материализовался Пивз. Флориан медленно обернулся, чувствуя, как ледяная волна страха, знакомая и всесокрушающая, поднимается от пяток к затылку. Онботл смотрел на него своими жёлтыми, пронзительными глазами, в которых читалось не просто любопытство, а холодное, хищное удовлетворение. — Любопытная история приключилась, — начал Онботл, не убирая руки. — Авроры изъяли у сбежавшего профессора Долгова шкатулку. Очень похожую на ту, что я недавно... изъял у одного не в меру любопытного студента. Пивз завизжал от восторга: «Онботл — сыщик! Ловит воришек! Ловит!» — И я пришёл к выводу, — голос Онботла стал тише и оттого в десять раз опаснее, — что эта шкатулка — не простая коробочка для бисера. Это, должно быть, уменьшенный исчезающий шкаф. И она является парой к той, что нашли у Долгова. Интересная теория, да, Шамиль? Пивз кувыркнулся в воздухе, радостно крича: «Дырочка! Потайная дырочка! Шамиль любит дырочки!» — И теперь мне интересно, — Онботл наклонился ближе, и Флориан почувствовал запах старого дерева и озона, — что будет, если авроры сунут тебе в руку тот самый Снитч, что нашли у Долгова? И он вдруг раскроется? Очень неловкая ситуация получится. Вороватый студент. Сбежавший профессор. Прямая связь. Онботл помолчал, давая словам, как каплям яда, просочиться в самое нутро. — Но знаешь что? — его тон внезапно сменился на почти что одобрительный. — То, что ты зажал снитч — это гениальнай пранк. Уважаю. Десять баллов когтеврану за креативность. Поэтому я даю тебе шанс. Расскажи мне, что Долгов мутил. Всё, что знаешь. И я, возможно, забуду, что у меня в столе лежит одна... очень интересная коробочка. В противном случае... — он многозначительно посмотрел в сторону астрономической башни, где ещё витала тень недавнего присутствия авроров. Флориан стоял, чувствуя, как под его мантией выступает холодный пот, а в груди замирает комок ледяного ужаса. Онботл держал его на крючке. И он знал это. — Я... — голос Флориана прозвучал хрипло. — Я искал для Долгова информацию. В газетах. — Зачем? — безжалостно спросил Онботл. — Он платил, — выдавил Флориан, ненавидя себя за эту слабость, за этот жалкий, но единственный щит, но не видя иного выхода. Пивз завизжал так, что на ближайшем портрете слетела шляпа у изображённого волшебника. — Слышите? Слышите? Не учёный, а торгаш! Мозги не для открытий, а для подсчёта прибыли! Вереск-меркантильный, контракт подписал, теперь по коридору как приказной пёс бегает! Онботл, не сводя с Флориана своих жёлтых глаз, медленно кивнул, и в его взгляде читалось уже не просто любопытство, а холодное, хищное удовлетворение. — Платил... Интересно. И, надо полагать, через то самое «стандартное место», о котором наш беглый звездочёт так трогательно позаботился, уходя? — Он выдержал паузу, наслаждаясь эффектом. — Удобно, ничего не скажешь. А ну-ка, Шамиль, напомни, что обычно хранят в таких «стандартных местах», кроме галеонов? Вещички, которые не хотят показывать аврорам? Например, тёмные артефакты... или, скажем, улики? Ледяная пустота, знакомая до тошноты, расширилась в груди Флориана до размеров вселенной. Вот оно. Он лелеял глупую надежду, что Онботл просто забудет о шкатулке, или что Долгов, который всегда всё продумывал, позаботился о том, чтобы шкатулки-близнецы не были похожи визуально. Теперь это «стандартное место» было доказательством против него. И Онботл это прекрасно понимал. В этот момент из-за поворота появилась Гермиона Грейнджер. Её лицо было напряжённым, а в руках она сжимала папку с бумагами. — Генри, — её голос прозвучал, как удар хлыста. — Что это ты написал в отчёте о инциденте с гаргульей номер три? «Объект «Ворчоцка» стал жертвой хаотического перераспределения кинетической энергии, инициированного полтергейстом Пивзом в рамках несанкционированного эксперимента по проверке гравитационной постоянной. Рекомендую гаргулью не восстанавливать, а назначить ей пенсию по каменности...»! Это что за бред сивой кобылы в лунную ночь? Это официальный документ, Генри, а не юмористическая колонка в «Придире»! Онботл медленно повернулся к ней, отпустив плечо Флориана. — Что хочу, то и пишу, — пожал он плечами. — Не нравится — не читай. — Это официальные документы, Генри! — вспыхнула Гермиона. — В них должна быть чёткость, точность, протокол! — Знаешь, Гермиона, для чего нужна бюрократическая работа? — Онботл прищурил свои жёлтые глаза. — Чтобы её делать на отъ… Кое как. И высвободить время для чего-то по-настоящему интересного. Гермиона покраснела так, что, казалось, вот-вот взорвётся. Пивз закатился в истерическом хохоте, барабаня кулачками по собственной голове. Флориан не стал дожидаться продолжения. Пока два профессора были заняты своим спором, он сделал шаг назад, затем второй, слился с тенью высокого рыцарского доспеха и бесшумно ретировался. Мысль о возвращении в спальну казалась абсурдной. Проверять, раскажет ли Онботл аврорам, не хотелось. Вещи? Книги? Что он мог взять? Пару учебников? Жалкие несколько сиклей, хранившиеся в его тумбочке? Нет. Всё его немногочисленное богатство было при нём — в кармане мантии. Остальное было якорем, который мог утянуть его на дно. Онботл знал. И Онботл был непредсказуем. Он мог в любой момент, просто от скуки или чтобы посмеяться, передать шкатулку аврорам. И тогда Флориана ждал бы не просто допрос, а полноценное обвинение в соучастии. Шкатулка висела над ним домокловым мечом. Решение пришло мгновенно, холодное и единственно верное. Бежать. Сейчас. Флориан бежал, не оглядываясь, и тут, сквозь гул в ушах и отчаянный стук собственного сердца, ему почудилось — или действительно донеслось из бокового прохода? — что его окликнули. Чей-то голос, возможно, знакомый, вырвал его имя, но разобрать было невозможно. Может, ему просто показалось от страха. Но было уже неважно — мысль об Азкабане гнала его вперёд, делая любой оклик, реальный или призрачный, лишь фоновым шумом к его панике. Он почти бегом спустился вниз, к хранилищу мётел. Сердце бешено колотилось. Он толкнул дверь и окинул взглядом ряды ухоженных метёл. Его выбор пал на «Семилетку» — не самую новую, но солидную и, как ему показалось, надёжную работу. Он схватил её и выскочил обратно. И сразу наткнулся на него. Джеймс Сириус Поттер стоял в нескольких шагах, его поза была напряжённой, а взгляд — твёрдым. Палочка была уже в его руке, и её кончик упрямо светился заклинанием «Люмос», хотя двор был ярко освещен закатным солнцем. На отвороте мантии Джеймса, прямо над значком квиддичной команды, был приколот другой, самодельный значок. Из куска пергамента, на котором кривым почерком было выведено: «Я — артефакт?». Это зрелище было настолько сюрреалистичным и несовместимым с образом Поттера, что мозг Флориана на секунду отказался его обрабатывать. — Вереск, — произнёс он холодно. — Ты что-то знаешь о Долгове. И ты никуда не летишь. Мозг Флориана пронзила адреналиновая игла. Соперничество в боевой магии с будущим аврором? Он даже не стал бы пытаться. Его собственная палочка была глубоко в кармане, и времени на её извлечение не было. Что же делать? Паника, холодная и липкая, сжимала горло. Бежать? Поттер оглушит заклятием в спину. Сдаться? Значит Азкабан, конец всему. Нужно было что-то сделать. Сейчас. И тут его сознание, привыкшее искать обходные пути для самых сложных уравнений, выдало решение. Абсурдное. Отчаянное. Но — элегантное в своем идиотизме. «Если нельзя избежать... нужно возглавить. Но не так, как ожидают. Нужно изменить саму природу конфликта». «Это безумие, — прошептал внутренний критик. — У меня это никогда не получалось! Никогда! Я не умею... быть непредсказуемым вживую. Все мои ходы всегда были продуманы заранее, на пергаменте!» Но другого выхода не было. Это был хакинг реальности, грубый и примитивный, но единственно возможный в условиях тотального цейтнота. Нужно было сыграть роль, на которую его не бронировали. Сделать ход, которого нет в учебниках по магической дуэли. Флориан поднял руки в самом миролюбивом жесте, каким только мог, и с натянутой, белозубой улыбкой сделал шаг навстречу Поттеру. — Почему ты думаешь, что я знаю что-то о Долгове? — спросил он, и голос его прозвучал на удивление спокойно. Действительно, почему? Их обмен записками через шкатулку был тайной. Если бы Онботл кому-то расказал, Флориан бы об этом давно узнал. — И что это с тобой? — продолжил Флориан. — Новый образ? «Тёмный артефакт с подсветкой»? Надменное выражение на лице Джеймса дрогнуло, сменившись на мгновение досадливой гримасой, будто он был пойман на чём-то постыдном. — Не угадал, — отрезал он. — Это камуфляж. — Джеймс ткнул светящимся кончиком палочки в свой значок. — Я видел тебя на Карте Мародёров. Ты стоял ближе всех к кабинету Долгова, когда его пришли арестовывать. Я сначала не придал этому значения. Там полшколы было. Флориан сделал ещё шаг вперёд. Дистанция сокращалась. Теперь он понимал. Этот дурацкий значок, этот «Люмос» — не глупая бравада. Это была уловка, чтобы слиться с толпой последователей Флориана, стать своим в их среде и следить за ним, не вызывая подозрений. Это был расчётливый, почти аврорский ход. — Карте... чего? — переспросил он, делая круглые глаза. — Карте Мародёров. Она показывает всех, кто находится в Хогвартсе. — Джеймс поморщился, явно не желая раскрывать этот секрет, но считая это необходимым. — А потом я пошёл в библиотеку, разузнать про это Зеркало Кельвина. И знаешь что? На бланке выдачи я увидел, что книгу передо мной брал ты. Зачем тебе понадобилась книга о Зеркале Кельвина, Вереск? Флориан сделал ещё один, последний шаг. Теперь они стояли почти вплотную. — А зачем её взял ты, Поттер? — парировал он с лёгкой насмешкой. — Ты эту книгу читать-то не умеешь. Джеймс на мгновение опешил, на его лице вспыхнуло возмущение. Щёки его зарделись от ярости и задетого самолюбия. Он набрал воздух в грудь для гневной тирады. И это была его ошибка. В тот миг, когда его рот был открыт, а внимание ослабло, Флориан сдвинулся с линии атаки. Не магическим щитом, не уворотами — просто быстрым, чётким шагом влево. Его рука, как плеть, метнулась вперёд, перехватывая руку Джеймса с палочкой. Одновременно с этим он с силой ткнул коленом ему под рёбра. Как раз на вдохе Поттера. Идеально. Раздался глухой выдох, больше похожий на стон. Джеймс сложился пополам, лицо его побелело от боли и шока. Палочка выскользнула из ослабевших пальцев и затерялась в траве. В голове Флориана пронеслась странная, отстранённая мысль: «Не зря отец таскал меня на тайский бокс. Неважно, что меня там били абсолютно все. Я хотя бы знаю, как это делается. А Поттер в магловский зал единоборств вообще не ходил». И ещё одна мысль, горькая и ироничная: «Капрал Вереск, наверное, гордился бы сыном, если бы видел.» В этот момент из-за угла появилась массивная фигура Хагрида. Он был багрово-красен и разъярён. — Эй! Что тут происходит?! — прогремел он. Флориан, уже оседлав метлу, обернулся. — Ему плохо стало, — бросил через плечо Флориан, повторяя фразу, которую не раз слышал от своего тренера по тайскому боксу, расказывающему, как тот отмазывался перед случайными свидетелями в подобных ситуациях. Он оттолкнулся ногой от земли. «Семилетка» дёрнулась, но послушно рванула вперёд. Со свистом мимо уха пролетело какое-то красное заклятие, кто-то кричал ему вслед, но он уже набирал высоту, прижимаясь к древку метлы. В последний момент, уже вырываясь за пределы школьных стен, он обернулся. И снова поймал её взгляд. Анна Рейвл стояла, вцепившись пальцами в складки мантии, и смотрела на него. Не на Джеймса, не на Хагрида — именно на него. И на её лице не было ни привычной насмешки, ни снисходительного любопытства. Было чистое, обжигающее недоумение, смешанное с отчаянием человека, который видел, как на его глазах рушится что-то важное, а он ничего не может сделать. Она видела совсем другого человека. И, кажется, впервые за всё время — настоящего. «Ты хотя бы раз в жизни рискнул чем-то, кроме своей драгоценной оценки по нумерологии?» Её слова прозвучали в памяти, но странным эхом — как вопрос, потерявший адресата. Он больше не был тем мальчиком, который искал в её глазах оправдание. «Спроси у Поттера, рискнул ли я», — холодно констатировал он мысленно, поворачиваясь к набегающему ветру. И тогда он понял. Её оценка, её колкости — всё это было пылью, оседавшей на земле далеко под ним. Он летел в пронзительной синеве неба, навстречу неминуемым сумеркам и ненарисованной карте впереди. Флориан Вереск оставлял позади не просто Хогвартс, а саму возможность быть кем-то понятым. Впереди не было ничего. Кроме абсолютной, не требующей зрителей, свободы.