Космология Когтевранского Интроверта

1. Анна Рейвл Говорит тихо, почти про себя, глядя в окно: — Я... вообще не поняла, что произошло. Я сидела и слушала, как он сыплет этими терминами — «статистический шум», «математическое ожидание». И вдруг... это был уже не он. Вернее, он, но... оголенный. Без всех этих стен и колючек. Он взял нашу дурацкую школьную иерархию, весь этот невыносимый театр, и препарировал ее, как профессор Спраут — мандрагору. И все это — тем самым холодным, точным голосом, которым он обычно от всех отгораживается. А когда он сказал это «некоторые»... Мерлин, он же про нас всех. И про себя. И про меня. Это был не удар ниже пояса. Это была... хирургическая операция. И самое ужасное, что после всех этих гадостей, что я ему наговорила, после того, как сама же и загнала его в эту роль «невидимки»... я сидела и чувствовала себя полной дурой. Потому что он оказался единственным, кто увидел эту конструкцию и назвал ее по имени. А я... я просто болталась в ней, как все. Вздыхает — А потом началось… Не хочу об этом даже говорить 2. Зои Узнала от Анны вечером в гостиной Хаффлпаффа, заедая историю шоколадными лягушками. — Представляете, Вереск, по сути, назвал всех квиддичистов... статистами. И модой. Без единого ругательства! Боже, жаль, я это пропустила! Я бы заплатила, чтобы увидеть лицо этого зазнайки Блэка! Анна говорит, что это гениально с точки зрения логики, а я скажу, что это гениально с точки зрения мести. Скромный ботан из Когтеврана устроил тихую революцию. Она фыркает, но её выражение лица становится серьёзнее. — А вчера наша спокойная и рассудительная Анна устроила такой скандал, что Пивз бы позавидовал. Эти... «артефакты» устроили перформанс в коридоре — ходили с зажжёнными «Люмос» и орали, что «не боятся признать свою уязвимость». Ну, вы поняли, тот самый дурацкий трюк со страхом темноты. И наша Анна... с ней просто случилась истерика. Она на них набросилась не просто с криком, а с каким-то белым от ярости лицом. Вы бы слышали, что она им высказала! Зои понижает голос: — А они, представляете, ещё пытались оправдаться! Один так важно заявил: «Ты просто не способна понять сложность нашей натуры! Не смей высмеивать наши экзистенциальные тревоги, облечённые в метафору темноты! Мы демонстрируем подлинную смелость, признавая свои слабости!» И знаете, что Анна им ответила? Зои выдерживает драматическую паузу. — Она сказала так, что у меня мурашки пошли: «Вы не признаёте слабости. Вы делаете из чужой боли дурацкий маскарад. Вы не сложные, вы — пустые, и вам нечем заполнить свою пустоту, кроме как чужими страданиями. И это не смелость. Это верх душевной нищеты». Зои качает головой. — Я еле её оттащила, а то она, кажется, готова была кого-то покалечить. А они остались стоять с открытыми ртами, со своими горящими палочками. Видно было, что её слова попали в какую-то болевую точку, но они даже не смогли этого осознать. Поглядывает на Анну, которая пыхтит над домашним заданием, сидя за столом у окна. — Говорит, что ни о чём не жалеет. Стоит вся красная и повторяет: «Они не имеют права». Глупо, конечно, но... трогательно как-то. Я никогда не видела её такой. Видно, что её это по-настоящему, до дрожи, задело. 3. Дэмиен Блэк Поймав собственное отражение в окне, через час после урока, с нахмуренным лбом: — Вереск? Этот бледный, с вечно опущенным взглядом? Взаимозаменяемые элементы... Центр вселенной на квиддичном поле... Отряхивает несуществующую пылинку с мантии. — Детский лепет неудачника, который пытается обесценить чужие достижения, потому что сам ни на что не способен. Его «статистика» ничего не стоит перед реальными победами, перед ощущением, когда трибуны скандируют твое имя. Пусть сидит в своем углу с графиками. Мир принадлежит тем, кто действует, а не тем, кто выдумывает умные слова, чтобы оправдать свою незначительность. 4. Полли Чапман задыхаясь от возмущения: — Вы видели? Это же полный цирк! Наш замок превратился в сумасшедший дом, где каждый второй мнит себя «уникальным артефактом»! И этот Вереск – их мессия! Он стоит там, бледный как смерть, а они пляшут вокруг него! Это осквернение магии! Она с отвращением указала на группу студентов, которые с важным видом размахивали зажжёнными палочками при ярком свете дня, очевидно, считая это высшей формой философского высказывания. — Это я... Я должна была выделяться! — возмущенно фыркнула её подруга, знаменитая своими розовыми волосами, и с такой силой ткнула каблуком в каменную плиту, что, казалось, вот-вот проломит её. — Я начала красить волосы в розовый цвет задолго до появления… Вот этих! Она с обидой смотрела, как Синди, та самая девушка с волосами «радужной смазки», тянет Флориана за рукав, настойчиво что-то выпрашивая. Чапман подняла бровь: — Успокойся, Хелен. Ты всё равно выглядишь куда лучше этой... пёстрой сороки. Они – просто жалкие подражатели. А что до нашей милой пуффендуйки... — Полли сладко улыбнулась. — Всё стало на свои места, не находишь? Всё её внезапное «участие» и эта... театральная истерика. Она просто увидела, что её тихий, незаметный проект внезапно стал популярным. Уловила тренд. Поняла, что стоять рядом с этой... бледной знаменитостью теперь выгодно. Обычная дешёвая попытка примазаться к чужой славе. Жаль, что он такой наивный и, кажется, поведётся на эту жалкую игру. Хелен скрестила руки на груди, её розовые волосы казались сейчас не модным аксессуаром, а вызовом. В голосе звучала сдерживаемая досада: — Вообще-то, если уж кто-то и достоин быть рядом с таким... феноменом, так это люди, которые всегда были на виду. Которые понимают, что значит быть в центре внимания. Они могли бы... ну, я не знаю... сделать его презентабельным. А она... что она? Просто полезла в драку, как последняя размазня. Это не защита, это — истерика. Если он такой умный, почему он этого не видит? Она отвела взгляд, резко поправив прядь своих ярко-розовых волос. Её пальцы, на секунду задержавшись на кончиках, сжались так, что костяшки побелели. Всё её существо, обычно рассчитанное на демонстративную небрежность, сейчас было напряжено, будто её лишили некоего негласного права первенства, которое она даже не успела оформить, но уже считала само собой разумеющимся. 5. Генри Онботл Заброшенный класс. Профессор Онботл ковыряется в разобранном патефоне, Пивз висит вниз головой. — Хи-хи-хи! Ну и цирк устроил наш книжный червь! — прошипел Пивз, раскачиваясь в воздухе  — Весь замок ходит на ушах! — Не «червь», — поправил Онботл, не отрываясь от шестерёнок. — Мистер Вереск провёл изящный эксперимент. — Искусство? Он устроил цирк! Лучше моего! — Пивз кувыркнулся. Онботл хмыкнул, проводя пальцем по диску патефона. — Именно. Он заставил их задуматься. А думать — самая мучительная деятельность для большинства. — А наша Аннушка забияшка? — Пивз завис прямо перед лицом профессора. — Раньше свысока на него смотрела, а теперь — бум! — и в драку лезет! — Это и есть самое интересное, — ответил Онботл. — Последствие последствия. Её реакция куда ценнее всех этих шествий. Пивз надулся. — Надо было на неё чернильницу опрокинуть! Нечего портить наш новый, весёлый хаос! — Оставь её. Пусть кипит, — Онботл покачал головой. — Мистер Вереск применил магла-стиль мышления к нашему магическому болотцу. Настоящий учёный. — А что с той шкатулкой? — внезапно спросил Пивз. — Уже две недели прошло! Когда уже будет веселуха? — Погоди, Шамиль. Время ещё не пришло, — не глядя на него, ответил профессор. — Ты уже третью неделю твердишь, что «время не пришло»! — Пивз перевернулся в воздухе с негодованием. — Дай я хоть посмотрю! — И что ты будешь делать с ней? — Онботл поднял на него жёлтые глаза. — Просто поболтаешь и вернёшь? — Ну... может, немного... подброшу Чапман в суп? — Пивз осклабился. — Хи-хи-хи! — Вот поэтому и «время не пришло», — Онботл вернулся к патефону. — Ты воспринимаешь её как игрушку для сиюминутного розыгрыша. Он многозначительно похлопал по карману. — Я её две недели проверял всевозможными заклинаниями, сенсорами и детекторами. Чуял, что не просто магловская безделушка. Ничего! А потом совершенно случайно — неделю зажигалку искал, пока не вспомнил, что сунул её в ту самую шкатулку. Потом заинтересовался, и специально кинул туда драже Берти-Боттс. Гипотезу протестировать. Закрыл, открыл — пусто. Интересно, правда? — О! — Пивз замер, его глаза расширились. — Значит, она настоящая исчезайка! — Не совсем, — поправил Онботл. — Скорее, телепорташка. Потому что, когда у нашего сбежавшего Малдера обыск был, я там свою зажигалку на полке и увидел. При том, что я ни разу не видел его курящим. И пакетик с драже рядом, только начатый. Авроры, ясное дело, прохлопали — как-никак, не тёмные артефакты. Такого же барахла там полкабинета. Ну, я своё добро и прибрал, когда авроры отвернулись. Онботл задумчиво посмотрел в окно. — Тот, кто её так заколдовал, ювелир. Наложить заклятие исчезающего шкафа, чтобы следов магии почти не осталось — это надо уметь. Интересно, у этой пары шкатулок передачу в обратном направлении можно как-то активировать? Какой-нибудь ключ, пароль, активатор? Я почти уверен, там не обошлось без асимметричного шифрования. Я пока не смог это выяснить. Но и то, что я выяснил, бесценно для нашего представления. Пивз захихикал: — Так они, оказывается, корешили! — и, передразнивая голос Полли Чапман, заорал, — ОДНОГО ПОЛЯ ЯГОДА! — Только никому ни слова, Шамиль! — шикнул Онботл. — Её нужно «включить» в нужный момент. Не раньше. Чтобы сыграть партию в симфонии, которую затеял наш юный маэстро Вереск. — Симфония... Дудка... Ладно! — Пивз надулся, но был явно заинтригован. — Но если тянуть будешь, я найду себе другую игрушку! — Вот это уже интереснее, — Онботл усмехнулся. — Можешь начать с того «Короля Скорпионов». Разогрей публику. Он сунул приборчик в карман и направился к двери. — А шкатулка дождётся своего антракта. И поверь, Шамиль, её выход будет стоить ожидания. 6. Альбус Поттер Задумчиво говорит своему отражению в окне: — Он... он сказал то, о чём я всегда догадывался, но не мог выразить. Что быть Поттером — это не уникальность. Это... быть в самой гуще этого «нормального распределения». От тебя ждут определённого набора качеств, и если ты им не соответствуешь — ты брак. А он... он доказал, что быть браком в этой системе — может, и есть настоящая ценность. Что Скорпиус... что я... мы не «неправильные». Мы просто... в другой точке графика. И, возможно, именно наши координаты и определяют, куда этот график повернёт в будущем. Затем с тоской повернулся в сторону башни Кготеврана, где мгновение назад скрылся Флориан. — Вот бы и мне найти такую формулу... такую волшебную фразу, которая заставила бы всех отстать. Которая объяснила бы, почему я — это я, а не «сын Гарри Поттера». Он хотя бы может это выразить. А я просто ношу это имя, как проклятие. 7. Скорпиус Малфой «Король Скорпионов» оценивающе поднял бровь. — Заменить клинки на калькулятор... Неординарно. И эффективно. Он доказал, что его ум — это оружие, против которого их физическая сила и стадный инстинкт бессильны. Стоит прямо, с новообретённой холодной уверенностью — На удивление здравая мысль. Мир действительно делится на массу, пыль на склонах распределения... и на уникальные экземпляры. Артефакты, чья ценность определяется их редкостью и инаковостью. Он, конечно, грязнокровка, и его манера излагать мысли оставляет желать лучшего. Но в данном случае его простое происхождение позволило ему увидеть очевидное, что от взора чистых кровей часто скрыто за вековыми предрассудками. Он описал моё естественное состояние. И теперь они все это знают. 8. Джеймс Сириус Поттер Хлопает кого-то по плечу, громко и весело проходя по коридору — А Вереск-то — остряк! «Центр вселенной на квиддичном поле»! Чистая правда! Ну, мы-то уж точно не «взаимозаменяемые», да? Ха! Хотя, если честно, половину его речи я не понял. Но Чапман аж побагровела. За одно это ему респект! Ну я-то точно уникальный, ведь именно я ловлю снитч, а не кто-то другой! 9. Макгонагалл Сурово, но в углу губ играет подобие улыбки: — Мистер Вереск продемонстрировал сегодня не только глубокое понимание нумерологии, но и... изрядную дерзость. Использовать академический предмет для социального комментария — рискованный шаг. Однако нельзя не признать как точности его анализа, так и смелости, с которой он его представил. В Хогвартсе всегда ценились не только магические способности, но и острота ума. Пять баллов Когтеврану. И, мистер Вереск, в следующий раз, когда вам захочется проиллюстрировать свою точку зрения, постарайтесь обойтись без столь... ярких метафор про поля для квиддича. 10. Профессор Грейнджер Говорит быстро, с горящими глазами: — Это было блестяще! Я, честно говоря, никогда не рассматривала многомерное нормальное распределение в таком контексте! Социальная динамика как магическое поле — это гениально! Мистер Вереск не просто понял материал, он его экстраполировал на реальность, что является высшей целью любого образования. В свое время нумерология была моим любимым предметом именно из-за такой чистоты и логики. Жаль, что профессор Вектор не задала ему вопрос о практическом применении модели для прогнозирования... хотя, учитывая реакцию аудитории, возможно, это и к лучшему. 11. Профессор Лонгботтом За чаем, профессору Спраут, задумчиво: — Знаешь, Помона, я, честно говоря, не всё понял из того, что рассказывали про выступление молодого Вереска. Но, кажется, он сказал что-то очень важное. Про то, что наша уникальность — это не недостаток, а... сила. Что нужно ценить тех, кто думает иначе. Мне это напомнило... ну, ты знаешь. Меня в его годы. Жаль, что не все это правильно истолковали. 12. Панджу Уизли Горячо и сбивчиво, пытаясь объяснить свою позицию новобранцам Отряда Дамблдора: — Вы поняли? Он раскрыл самую суть! Мы все — часть одного большого организма, Хогвартса! Да, у каждого своя роль! Но его слова — это призыв к осознанию своей роли! Мы не должны быть просто статистикой! Мы должны быть... активными элементами! Каждый из нас может стать уникальным артефактом, который меняет систему к лучшему! Это... это же прямо про наш Отряд! Мы те, кто не плывёт по течению! Кто-нибудь, найдите Вереска! Он должен к нам присоединиться! 13. Баба Манга В столовой, тыкая дрожащим пальцем в воздух: — Видела я его... ауру... после того урока. Вся в колючих, острых углах. Резал он ими, резал невидимые нити, что связывают племя юных душ. Теперь они болтаются, кто в центре, кто на окраине, и не знают, где их место. Нарушил гармонию хаоса, окаянный, вот что он сделал. В моём шаре я видела... путаницу. Сплошную путаницу и летающие цифры, которые щиплются, как осы. Не к добру это. Не к добру. 14. Честер Лестрейндж Пишет в своей записной книжке: «Вереск был груб, как простолюдин, но точен, как острая сталь. Он назвал вещи своими именами: толпа — это толпа. А сила, наследие, интеллект — это то, что возвышает над ней. Лестрейнджи всегда это знали. Приятно, что кто-то из... других... смог это математически обосновать. Возможно, в нём есть потенциал. Незначительный, но есть» 15. Портрет Дамблдора С мудрой и чуть печальной улыбкой: — О, какая восхитительная демонстрация интеллекта! Мой юный друг использовал чистейшую из наук, чтобы описать одно из самых сложных и запутанных явлений — человеческую личность. И, как это часто бывает с мощными инструментами, он не рассчитал силу удара. Пытаясь доказать уникальность каждого, он невольно посеял семена раздора. Но, знаете ли, в самом этом акте есть что-то прекрасное. Он напомнил нам, что даже в самом, казалось бы, упорядоченном сообществе всегда есть место для «артефактов». И иногда именно они, а не «мода», меняют ход истории. 16. Портрет Снейпа Поначалу с каменным лицом, затем с медленно проявляющейся едкой усмешкой: — Один балл Когтеврану... за попытку привнести толику здравого смысла в это болото, кишащее заносчивыми громилами и самовлюбленными пустышками. Пауза, взгляд становится ледяным. — Которые, разумеется, немедленно продемонстрировали свой скудный ум, восприняв это как личное оскорбление, а не как констатацию факта. И с присущим им талантом опошлить всё, к чему прикоснутся, тут же принялись выставлять напоказ его самую постыдную тайну, будто забавный трофей. Жаль, что блестящий ум мистера Вереска, столь же бесполезен в реальном мире, как попытка сына Поттера, Альбуса, пройти по коридору, не сотворив вокруг себя вселенскую драму. Отворачивается от проходящего мимо Альбуса Северуса Поттера. — Вереск описал болезнь, но не предложил лекарства. А значит, его выступление было не более чем интеллектуальным онанизмом. Хотя, надо отдать ему должное, он хотя бы попытался использовать свой мозг, в отличие от некоторых, чьи умственные способности ограничиваются траекторией полета забитого мяча. Бросает взгляд туда, где минуту назад Анна накричала на “артефактов” — Глупая девчонка! Она думает, что, накричав на этих маргиналов, она смоет с себя вину. Но её вина не в том, что она не защитила его сейчас. Её вина в том, что она сама создала того разбитого идиота, которого теперь так яростно «защищает». Делает паузу, и его голос становится тише, но оттого ещё более пронзительным. — Она месяцами играла с ним, как кошка с мышкой. Внушала ему свою исключительность, становилась тем единственным существом, что «видит его насквозь». Она позволила, нет, заставила его поверить, что его уродливая, затравленная натура может быть кому-то интересна. А затем, едва он осмелился сделать шаг, тут же продемонстрировала ему его истинное место, томясь на плече у какого-то болвана-квиддичиста. Она не просто отвергла его. Она дала ему надежду, чтобы ему было больнее падать. Снейп скорчил брезгливую гримасу. Казалось, он сейчас сплюнет. — Но будем справедливы. Вереск – не невинный агнец. Он – добровольный соучастник собственного унижения. Он, с его якобы острым умом, предпочел слепую веру в её особое внимание всем очевидным сигналам. Он захотел быть обманутым. Профессор с лицом, выражающим концентрированную ненависть, продолжил: — Его наивность столь же отвратительна, сколь и её жестокость. Особенно для тех, кому знаком вкус подобного самоуничижительного идиотизма. Идиот, возжелавший боготворения, и самодовольная особа, наслаждающаяся этим боготворением, в итоге заслуживают друг друга. Снова пауза. Он смотрит в пустоту, видя что-то своё. — Именно она выковала то оружие, которое теперь ранит его снова. Её «защита» — это трусость. Трусость признать, что она — архитектор этого кризиса. Что её мимолётная прихоть быть музой для неудачника породила монстра, которого она теперь с таким отвращением клеймит. Она не понимает, что такие раны... не заживают. Он почти замолкает, слово «грязнокровка» висит в воздухе, не произнесённое, но ощутимое — ...Слово, брошенное в момент слабости, чтобы причинить боль... оно остаётся. Навсегда. Но куда страшнее — жест, доказывающий, что вся твоя вера была глупостью, а твоя уникальность — лишь забавой для чужого тщеславия. После долгой, тягучей паузы, он добавляет, и каждый звук падает, как камень: — И никакие последующие театральные жесты не смогут стереть того факта, что именно она, со своей проницательностью, стала для него самым искусным палачом. А он — столь же виновным, ибо сам подставил горло под её нож, жаждая ласки. 17. Долгов (если бы узнал) В своем кабинете, глядя на звезды через телескоп, услышав об этом от Пивза, отвел бы взгляд от окуляра на секунду: — Зеркало Кельвина в действии. Он интуитивно нашел способ детектировать социальные сингулярности. Не те, что я ищу, но... изящно. Очень изящно. Жаль, что система образования стремится нивелировать таких, как он. В НИИЧАВО его мозг был бы на вес золота. А здесь... он обречен быть непонятым. Или, что хуже, понятым превратно.  Возвращается к телескопу.  — Напомните мне предложить ему поработать над статистикой флуктуаций тёмной материи, когда всё это утихомирится. 18. Профессор Спраут В теплице, пересаживая мандрагоры: — Ах, бедный мальчик! Я слышала, он устроил настоящий переполох! Знаешь, растения тоже все разные. Один мандрагор кричит громче, другой — тише. Один любит больше солнца, другой — тень. И это прекрасно! Наверное, он о том же. Просто... достает из ушей защитные наушники — ...выразился немного сложно для обычного уха. Надо будет предложить ему поработать в теплице. Земля и растения прекрасно прочищают голову от лишних сложностей. 19. Профессор Флитвик Пища от восторга, едва не упав со стопки книг: — Браво! Браво, мистер Вереск! Вот что значит подлинно когтевранский ум! Применить многомерное нормальное распределение для моделирования школьной иерархии! Это достойно отдельной публикации в «Ежеквартальнике продвинутой магической теории»! Десять баллов! Нет, двадцать! Вы не просто ответили на вопрос, вы задали новый вектор для целого направления социальной нумерологии! О, я просто в восторге! 20. Гарри Джеймс Поттер Вздыхает, пытаясь объяснить что-то Джеймсу: — Понял. Значит, твой однокурсник считает тебя... «модой»? Статистически вероятным явлением? Хмыкает — Знаешь, сын, в моё время тоже хватало тех, кто пытался навесить ярлыки. «Мальчик-который-выжил», «гриффиндорец», «сын Джеймса Поттера». Суть не в том, что о тебе думают другие. Суть в том, что ты сам о себе думаешь. Если этот мальчик смог одним уроком поставить с ног на голову всю школу... возможно, в его словах есть доля правды. Но не позволяй чьим-то вычислениям определять, кто ты есть. Смотрит на горящие глаза сына, который понял свою уникальность, и понимает, что тот не слышит. — Ладно, не важно. Может, это и к лучшему. Просто... просто не задирай его, хорошо? У парня, видимо, непростой период. Про себя, с тоской, но беззлобно, размышляет: — Эх, Джеймс, олень боевой… Это не Альбус. Эх... Альбус бы точно понял, что я хочу сказать… Одно радует: в жизни таким проще... 21. Рональд Уизли В «Ночи Трёх Мётел», отхлебывая сливочное пиво: — Что? Ну, типа, этот ботаник обозвал всех спортсменов посредственностями? Ну, знаешь, Гермиона пыталась мне втолковать, что это «глубокомысленно». А по-моему, он просто завидует. Все эти умные слова — они от бессилия. Никто не станет слушать лекцию о «распределении», когда ты можешь выиграть матч и услышать, как трибуны ревут твое имя. Вот это — реальность. А всё остальное — просто шум. 22. Драко Малфой Скучающим тоном, глядя в сторону: — Очередной выскочка из Когтеврана, решивший, что его интеллект даёт ему право учить других жизни. Скучно. Всё это мы уже проходили с Грейнджер. Хотя... (небольшая пауза) ...в его словах была определённая... отстранённая точность. Неприятно, когда тебя раскладывают по полочкам, как зелье. Но он хоть не лицемерил, не притворялся, что хочет «всех подружить». Он просто констатировал. Как констатируют низкое качество ингредиентов. В этом есть своеобразная... честность. Не одобряю, но понимаю. 23. Люси и Бен Вечер в гостиной Когтеврана был тихим и уютным. Пламя в камине отбрасывало на стены, уставленные книгами, пляшущие тени, а с потолка мягко струился свет, имитирующий звёздное небо. В своём любимом кресле у самого камина, отвернувшись к огню и почти скрывшись за высокой спинкой, сидел Флориан Вереск. Он уткнулся в толстый фолиант, но его плечи были напряжены, а взгляд, казалось, был прикован к одной и той же странице уже добрых полчаса. В дальнем углу, на диване, пристроились Люси Фэрроу и Бен. Они перешёптывались, время от времени бросая взгляды на одинокую фигуру. — Ну хоть у нас-то в Башне тихо, — тихо начала Люси, откладывая в сторону пергамент с домашним заданием. — Смотрю на всех этих новоявленных «артефактов» и «статистов» и радуюсь, что в Когтевране хватает ума не вестись на эту ерунду. — Ага, — кивнул Бен, намазывая сливочный крем на печенье. — Большинству, по-моему, просто всё равно. А младшекурсники... те, кажется, даже слегка гордятся. Люси позволила себе лёгкую улыбку, но тут же она сошла с её лица. — Да уж, логика... А ты слышал, что вытворила Рейвл. Та странная, с Хаффлпаффа? Бен фыркнул, чуть не поперхнувшись печеньем. — Кто ж не слышал! Чуть ли не в драку полезла с теми клоунами, которые с «Люмосом» по коридорам щеголяли. Со стороны смотреть было смешно — ну, знаешь, она же всегда такая... сдержанная. А тут — буря в миниатюре. И что это на неё нашло? От неё сейчас даже Чапман, кажется, шарахается, не понимая, чего ждать. — Не знаю, — пожала плечами Люси, задумчиво глядя на огонь. — Но наш-то Флориан из-за всей этой истории снова в свою раковину заполз. Ты заметил? Из Башни почти не выходит. Только на уроки — и сразу назад. Ни с кем не говорит. Сидит, как мышь в норе, боится, что его собственная тень его выдаст. — Я сейчас и сам боюсь его трогать, — признался Бен, понизив голос. — Подойдёшь — а он вздрагивает, будто его палочкой в спину ткнули. Как зверь пугливый. Люси вздохнула, её взгляд стал практичным. — Через месяц очередной матч — мы против Гриффиндора. Надо будет снова Флориана на него вытащить. В прошлый раз, вроде бы, помогло. Отвлёкся хоть ненадолго. — Так помогло, — парировал Бен с лёгкой иронией, — что он аж невольно свой собственный культ запустил. Смотри, как бы после следующего матча чего похуже не вышло. Вдруг он провозгласит себя новым пророком многомерного анализа, или что он там ещё придумает. Они замолчали, наблюдая, как Флориан, наконец, перевернул страницу, но движение его руки было медленным и усталым. Прошло ещё с полчаса. Говорили они уже о другом, но оба периферийным зрением следили за креслом у камина. И тут Люси тихо тронула Бена за локоть. — Смотри, — прошептала она. Они оба замерли. В большом зеркале над камином отражалось лицо Флориана. В тусклом свете угасающих углей оно, обычно напряжённое и острое, расслабилось и смягчилось. Исчезла привычная складка между бровями, сгладились заострённые черты. Оно стало почти... красивым. Не вымученной, театральной красотой вроде той, что так старательно культивировал Дэмиен Блэк, а чем-то куда более редким и хрупким — простым, человеческим и оттого по-настоящему трогательным. Люси бесшумно поднялась, сняла с подлокотника соседнего кресла тёплый плед в сине-бронзовых тонах и, осторожно подобравшись, накинула его на спящего Флориана. Осторожно — будто боялась разбудить. Будто знала, что бодрствуя, он ни за что не принял бы этой заботы, отмахнулся бы, пробормотав что-то колкое, убежал. В этот момент книга окончательно соскользнула и с грохотом полетела бы на каменный пол, но Бен ловко подхватил её в воздухе. Он бережно положил фолиант на столик рядом, а потом они оба, Люси и Бен, постояли ещё мгновение, глядя на спящего однокурсника, укрытого пледом, с лицом, на котором наконец-то не было ни боли, ни защиты, ни тяжести гениальных и непонятых мыслей. — Такой вот у нас Флориан, — тихо произнесла Люси, и в её голосе звучала странная смесь заботы, усталой нежности и того особого принятия, которое дарят лишь тем, чьи странности и ранимость давно стали частью общего дома. Бен кивнул, и в его глазах мелькнуло понимание. Пока он спал здесь, в их башне, в своём кресле, они могли видеть его настоящим. Не невидимкой, не гением-затворником, а просто Флорианом. Таким, каким он был, когда наконец переставал защищаться.