Космология Когтевранского Интроверта

На следующее утро в Хогвартсе повисла странная, гнетущая атмосфера. Словно после бури, когда воздух ещё дрожит от грома. Альбус и Скорпиус, неразлучные прежде, теперь держались порознь. Альбус выглядел потерянным и подавленным. Он отводил глаза, когда Скорпиус проходил мимо, и, кажется, сам не хотел больше общаться. Скорпиуса же будто подменили. Его обычная, немного нервная неуверенность испарилась, сменившись странной, надменной холодностью. Он ходил по коридорам с прямой спиной, а его глаза, прежде беспокойные, теперь смотрели на всех свысока. — Называйте меня Королём Скорпионов, — потребовал он от ошарашенного первокурсника, который случайно задел его плечом. На уроке зельеварения произошло невероятное. Профессор Лонгботтом дал задание сварить достаточно сложное обезболивающее. Скорпиус работал молча и сосредоточенно, его движения были точны и выверены. Полли Чапман, разумеется, не удержалась. — Осторожнее, Малфой, — звонко пронеслось по классу, — у тебя кривые руки, сейчас весь класс взорвёшь вместе со своими королевскими амбициями. Скорпиус медленно поднял на неё взгляд. В его глазах не было ни злости, ни смущения — лишь ледяное презрение. — Заткнись, грязнокровка, — произнёс он тихо, но так, что слова прозвучали громче любого крика. — И катись к чёрту. Твоё мнение никого не интересует. В классе повисла оглушительная тишина. Даже кипящие котлы казались застывшими. Лицо Чапман побелело, затем побагровело от ярости и унижения. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла издать ни звука. Профессор Лонгботтом откашлялся, выглядел крайне неловко, но, к всеобщему удивлению, не стал делать выговор. Он лишь внимательнее посмотрел на Скорпиуса. А тот уже вернулся к своему зелью. Через положенное время он поднял руку. Профессор подошёл, зачерпнул немного зелья — жидкость оказалась идеального перламутрового цвета с устойчивым паром, поднимающимся ровной струйкой. Лонгботтом капнул себе на язык и широко улыбнулся. — Превосходно, мистер Малфой! Чистейшая форма! Очко Слизерину! То же самое повторилось на трансфигурации, где он первым превратил крысу в изящную табакерку, и на заклинаниях, где его «Протего» выдержало удар самого профессора Флитвика. Даже на травологии он без тени страха обращался с самыми капризными растениями. «Вот что делает самооценка. Пусть даже дутая. Просто перестать сомневаться в каждом своём движении».— размышлял Флориан, и его собственные мысли на мгновение показались ему чужими, будто озвученными кем-то другим. Прозрачный призрак старой привычки — ожидать возражения, острго и точного, как удар стеклянного молоточка, — мелькнул и растаял. Он тряхнул головой. Другое дело, какой ценой далась эта вера и во что именно он теперь верил. Новости разносились по Хогвартсу со скоростью света, и Полли Чапман, оправившись от шока, разносила их быстрее всех. Обед в Большом зале она превратила в свой персональный трагический спектакль. — ...Да вы просто не представляете! Это же полный, окончательный и бесповоротный крах! — Полли сделала драматическую паузу, закатывая глаза, словно она была свидетельницей не школьной стычки, а падения древней империи. — Вчера он ещё хоть как-то пытался это скрывать, а сегодня... сегодня он прямо так и ходит, с этим своим новым, жутким взглядом, и требует, чтобы его называли «Королём Скорпионов»! Уверена, это какой-то новый культ! Дикость! Она отхлебнула сока, давая своим словам проникнуть в сознание слушателей. Взгляд Флориана машинально скользнул к столу Слизерина. Скорпиус сидел с идеально прямой спиной, его поза была лишена даже намёка на защитный комок или вызов. Он не ёрзал, не сжимал кулаки, не отворачивался. Он просто... присутствовал. И в этом отсутствии любой реакции — ни гнева, ни смущения, ни даже удовольствия от скандала — была невероятная, почти пугающая сила. Скорпиусу-то плевать. Её слова больше не достигали цели. Они разбивались о его новообретённую, ледяную броню. Чапман для него перестала быть хоть сколько-нибудь значимым явлением, превратилась в фоновый шум, вроде потрескивания камина или гула голосов. И в этом, как ни парадоксально, Флориан видел не силу Чапман, а её полное бессилие. Она могла лишь комментировать чужую трансформацию, сама оставаясь прежней. А Скорпиус... Скорпиус менялся. И тут его взгляд, оторвавшись от Скорпиуса, скользнул по стоящим у входа в зал. И он увидел её. Молодая женщина, лет двадцати. Явно не студентка, но и среди персонала он её никогда не видел. Она стояла в тени высокого готического окна, почти полностью скрытая тяжёлой портьерой, и слушала монолог Чапман с таким напряжённым, жадным вниманием, что, казалось, вот-вот сделает шаг вперёд. Её лицо было бледным и невыразительным, но в глазах горел странный, лихорадочный огонёк. Она была одета в простое серое платье, которое сливалось с каменной стеной. И в этом не было ничего сверхъестественного, но у Флориана, знатока по части быть невидимым, ёкнуло сердце. Он понял — эта незнакомка, как и он, владела этим искусством в совершенстве. Но если его невидимость была щитом отчуждённого интеллекта, то её была… хищной. Она не сливалась с фоном — она впитывала его в себя, как хамелеон, готовящийся к броску. Их взгляды встретились на долю секунды. Ничего не выражающие глаза незнакомки скользнули по нему, будто по пустому месту, и снова уставились на Чапман. Флориан резко отвёл глаза, уставившись в тарелку. По его спине пробежали ледяные мурашки. Это была не просто странная девушка. Ему показалось, что этой девушки нужно опасаться. Не так, как он обычно опасался людей — их насмешек, их внимания, их непонимания. А так, как опасаются прямой, физической угрозы. Угрозы жизни. Он больше не слышал трескотни Чапман. Он сидел, чувствуя на себе тяжесть того самого, ничего не выражающего взгляда, и понимал, что тихий, предсказуемый хаос Хогвартса внезапно сменился чем-то новым. Чем-то чужим и очень, очень опасным. Усталость накатывала тяжёлой волной, и Флориан, чувствуя, как под рёбрами ноет знакомая пустота, побрёл прочь от гомона Зала, в сторону своей башни. Дверь с позолоченным орлом встретила его молчанием, оценивая его поникшую фигуру. Затем раздался ровный, невозмутимый голос: «Два ключа у меня есть, но открываю не дверь. Один — в прошлое, что изменить нельзя. Другой — в будущее, которого нет. Тот, кто возьмёт оба, обретёт целый мир, Но в мире том для друга не найдётся места. Что я держу в своих руках?» Флориан замер. «Песочные часы... Маховик...» — пронеслось у него в голове первым, почти машинальным ответом. Но слова «для друга не найдётся места» отозвались глухой болью, задев что-то глубоко внутри. Он пробормотал ответ и, едва дверь отворилась, почти вбежал в гостиную, чувствуя, как загадка впивается в сознание ядовитыми когтями. Сон не шёл. Флориан лежал впотьмах, уставившись в балдахин кровати, а в голове у него, словно навязчивая мелодия, крутились слова загадки. «...для друга не найдётся места». И вдруг кусочки пазла, разбросанные за день, с громким, почти физически ощутимым щелчком сложились в единую, ужасающую картину. В начале года, после того, как Альбуса и Скорпиуса нашли, они оба несли околесицу про то, что Гермиона — министр. С одинаковой, слепой уверенностью. С той же уверенностью, с какой Скорпиус сейчас требует, чтобы его называли Королём Скорпионов. Но сейчас безумец — только он один. Альбус подавлен, сломлен, но он не строит из себя королей и не кидается оскорблениями. Почему? Они были на той фотографии в «Пророке». Они видели другой мир. Они его трогали. Меняли. Догадка обожгла его изнутри ледяным огнём. А что, если они видели не один, а несколько миров? Что, если тот бардак с маховиком времени открыл им не одну дверь, а несколько? Мир, где Гермиона Грейнджер — министр магии. И... мир, где Скорпиус Малфой — «Король Скорпионов», уверенный в своей силе и праве говорить слово «грязнокровка» без тени сомнения. Мысль замерла в воздухе, и Флориан ощутил странный, метафизический диссонанс. Эта идея родилась в диалоге. Она пахла её духами — пряными и чуть горьковатыми — и была согрета теплом того момента, когда они были если не друзьями, то хотя бы союзниками в интеллектуальном поиске. Теперь же теория лежала перед ним холодным, безжизненным инструментом. Он держал в руках осколок своего прошлого, своего доверия, и использовал его как лупу для расследования. Это было жутко и невыразимо одиноко. Он словно ампутировал часть собственного мозга, связанную с болью, и теперь холодно анализировал её на столе в качестве доказательства. «Интересный феномен, — сухо отметил про себя его внутренний голос. — Эмоциональная привязанность как катализатор гипотезы. Теперь, когда связь разорвана, гипотеза сохранила свою логическую ценность, но лишилась эмоционального резонанса». И этот вакуум, эта тишина на месте прежнего тепла, была куда страшнее любой обиды. Но почему тогда Альбус не разделяет его новой реальности? Почему он не король, не принц, не хоть кто-то? Ответ пришёл мгновенно, с простотой и жестокостью аксиомы, и был он прямым эхом загадки орла. Потому что в том мире, который сейчас выстроил в своей голове Скорпиус, Альбуса Поттера просто не существует. Он там не родился. Возможно, Волдеморт победил. Возможно, Гарри Поттер погиб. Возможно, случилось что-то ещё, что разорвало саму возможность их дружбы, да и самого Альбуса, на куски. Скорпиус не просто примерил маску. Он примерил целую вселенную, в которой для его лучшего друга не нашлось места. И теперь он тащит её обломки с собой, как проклятие. Флориан сглотнул, лежа в непроглядной темноте. Воздух в спальне внезапно показался ему спёртым и густым. Это было куда страшнее, чем просто мания величия. Это была экзистенциальная катастрофа, разыгрывающаяся на его глазах. Скорпиус Малфой не сошёл с ума. Он был изгнанником из собственного прошлого и неудачным беглецом в чужое будущее. И теперь он пытался собрать себя из осколков тех миров, что видел.