Космология Когтевранского Интроверта

Утро не принесло Флориану облегчения. Тяжёлые мысли висели на нём, как мокрая мантия. Даже привычный путь в Большой Зал казался теперь другим — каждый портрет смотрел на него словно с укором, каждый шёпот был полон скрытых смыслов. И едва он переступил порог Зала, на него обрушилась новая реальность — та, что была выстроена из сплетен и слухов. Та, что оказалась шумной, яркой и такой же хрупкой. — ...вы просто не представляете, каким он был! — с упоением, граничащим с ужасом, вещала Полли Чапман, заставляя свою кружку с соком парить в воздухе для большей драматичности. — Это была не просто злость! Это было... нечто первобытное! Я никогда не видела, чтобы профессор Долгов хоть что-то чувствовал, кроме лёгкой скуки! А тут... Она сделала драматическую паузу, закатывая глаза, давая своим словам проникнуть в сознание слушателей. — Альбус заметил у Скорпиуса какой-то блестящий предмет, похожий на песочные часы, и попытался его отнять! Драка была настоящая, с попытками применить заклинания! И тут появился он. — Чапман понизила голос до скандального шёпота. — Он не кричал. Его голос был тихим. Но от этого — в тысячу раз страшнее. Он сказал... — она замерла, пытаясь вспомнить дословно, — он сказал: «Так это вы». Её свита затаила дыхание. — И всё? — прошептала одна из подружек. — Нет! — Чапман снова перешла на визгливый шёпот. — Самое жуткое было в его глазах. Это была не просто ярость. Это было... узнавание. Как будто он многие годы искал того, кто разбил его любимую вазу, и наконец нашёл. Он смотрел на них не как на студентов, а как на... как на личных врагов. Виновников всего плохого, что с ним случилось! Потом он схватил эти часы, и его руки дрожали. ДРОЖАЛИ, представляете? Антон Долгов! И он прошипел что-то вроде «Двадцать лет...» — но это не точно, они уже убегали. А он остался стоять, сжимая этот артефакт, и лицо у него было абсолютно белое, будто он увидел призрака. Не несчастного призрака, а того, который пришёл за твоей душой. Она выдохнула, наслаждаясь произведённым эффектом, и её взгляд, скользя по залу, намеренно задержался на Флориане. — О, смотрите-ка, Вереск куда-то торопится... Мысль ударила его с внезапностью щелчка по лбу: «Долгов. Он вернулся. Надо найти его, пока он снова не исчез, надо объясниться насчёт шкатулки!» Почти не осознавая своих движений, он рванул с места... — ...не иначе как нашёл книгу «Как завести друзей». Хотя, судя по его социальным навыкам, скорее, «Как их окончательно растерять». — Она ядовито усмехнулась, обращаясь к своей свите. — Но куда ему до мастера-то! Его кумир, профессор Долгов, в этом настоящий ас. Они, я смотрю, одного поля ягоды... «Одного поля ягоды». Словно щелчок выключателя произошёл в сознании Флориана. Лампочка вспыхнула, озаряя всё кристально ясным, холодным светом. И вместо привычного жгучего стыда, по спине разлилось странное, новое чувство — гордость. Горячая и тихая. Да, они одного поля ягоды. Поля тех, кто видит трещины в гладком фасаде мира. Кто коллекционирует ошибки в коде реальности. Чапман говорила это как оскорбление, но для него это прозвучало как высшее признание. Быть причисленным к одной категории с человеком, чей интеллект он боготворил, чью отстраненность и ироничную усталость он тайно, до дрожи, стремился копировать — это было не унижением, а посвящением. В её устах это была насмешка, но в его внутреннем мире — это был пароль, кодовое слово для тех, кто не вписывается в её яркий, громкий и такой плоский мир. Чапман, не увидев привычной реакции — ни смущённого побега, ни горящих от стыда щёк, ни сворачивания спины, нахмурилась. Её голос стал громче и пронзительнее, почти перешел на визг, настойчиво требуя внимания: — Я сказала, Вереск с Долговым — одного поля ягоды! Настоящий клуб изгоев! Флориан был уже на полпути к выходу из Большого Зала, как вдруг воздух в Зале дрогнул от мощного энергетического всплеска. Где-то в другом конце замка, у главного входа, раздался оглушительный хлопок, и сквозь распахнутые тяжёлые двери ворвался вихрь из опавших листьев и колючей магии. В проёме, озарённая утренним светом, стояла она. Та самая незнакомка, что вчера слушала Чапман в тени занавеса. Теперь её уже нельзя было не заметить. Прямая, как клинок, с бледным, невыразительным лицом и горящими странным огнём глазами. А рядом с ней, сжав в руке палочку, стоял Скорпиус Малфой. Его поза была властной, взгляд — тяжёлым и уверенным. Он был «Королём Скорпионов» во плоти. И перед ними, прижатый к стене, стоял Альбус Поттер. Его лицо было искажено страхом, но не за себя. — Не отдавай ему, профессор! — выкрикнул он, обращаясь куда-то в пространство за спинами нападавших. — Он не понимает! Она… она хочет вернуть его! Вернуть Волдеморта! По залу прокатился вздох ужаса. Даже Чапман на мгновение онемела. Из тени колонны вышел Антон Долгов. Он выглядел усталым и… почти скучающим. В его руке поблёскивал тот самый сложный механизм — песочные часы в золотой оправе, внутри которых переливались не песчинки, а капли света. — Отдайте маховик, профессор, — голос незнакомки прозвучал ровно и безжизненно, как скрежет камня. — И мальчик останется цел. — Он не отдаст! — кричал Альбус, пытаясь вырваться. — Он знает, что вы хотите сделать! Долгов вздохнул. Он посмотрел на маховик, потом на Скорпиуса, на незнакомку, на перепуганные лица студентов. Долгов покачал головой, и в его глазах мелькнула тень той самой усталой иронии, что Флориан видел в их первую встречу. — Берите, — неожиданно просто сказал он и подбросил маховик в воздух. Незнакомка — Авгурея — поймала его с кошачьей ловкостью. — Профессор, нет! — закричал Альбус. — Теперь я точно здесь лишний. Я всегдя был здесь лишним. Но я свой долг выполнил, — произнёс Долгов, и его голос прозвучал как приговор. — Но они изменят прошлое! Вернут Тёмного Лорода! — в отчаянии вопил Альбус. Долгов посмотрел на него, и в его взгляде вдруг вспыхнула искра чего-то живого — не злости, а скорее, горького понимания. — Они ничего не изменят. Они вернут его для себя. Но для вас ничего не изменится. Ничего! Его слова повисли в оглушительной тишине. Никто не понял ровным счётом ничего. Лицо Гермионы Грейнджер, наблюдающей из-за преподавательского стола, стало каменным. — Ересь! — выдохнула она. — Опасная, безответственная ересь! — Видите? — Долгов развёл руками. — Вы не хотите понимать. Вы даже слушать не хотите. Вы хотите бояться. Что ж, ваше право. — Авгурея, — с какой-то странной интонацией произнёс Скорпиус, обращаясь к девушке. — Хватит слов. В этот момент Авгурея активировала маховик. Воздух вокруг неё и Скорпиуса затрещал, засверкал, начал закручиваться в воронку из света и силы. Камни пола под их ногами поплыли. — Король восходит на трон! — крикнул Скорпиус, и его голос сорвался на ликующий визг. Они исчезли. Просто растворились в разрывающейся ткани реальности. Вихрь схлопнулся с оглушительным хлопком, от которого задребезжали витражи. Альбус Поттер, отброшенный на пол, беспомощно смотрел на пустое место. — Кому я что-то должен, лучше пусть заберет это из стандартного места прямо сейчас, — громко, на весь зал произнес Долгов, обращаясь как будто ко всем и ни к кому. Флориан вздрогнул, будто его ударили током. «Стандартное место». Пароль. Код. Это сообщение было для него. Чистое, ясное и абсолютно бесполезное. Сердце ёкнуло от короткой вспышки надежды — Долгов не сбежал, не бросил его, он пытался отдать долг, передать то, что обещал. Деньги. Объяснения. Возможно, даже оправдание. Но вспышка тут же погасла, затопленная ледяной волной реальности. Стандартного места больше нет. Онботл конфисковал шкатулку. Послание Долгова повисло в воздухе красивым, кристально чистым шифром, который вёл в никуда. Флориан мог только молча смотреть вслед удаляющейся фигуре профессора, с горьким пониманием, что тот, сам того не ведая, только что выстрелил холостым патроном. Помощь была так близко и так недостижима. Наступила мёртвая тишина. И тут же взорвалась хаотичным гомоном. Первой пришла в себя Грейнджер. — Я же говорила! — её голос, дрожащий от ярости и страха, прорезал шум. — Я говорила, что ему нельзя доверять! Он просто… отдал им это! Знал и отдал! Долгов ничего не ответил. Он лишь бросил на всё это месиво один долгий, усталый взгляд и направился прочь, к выходу из Зала, по дороге ловко подхватив со стола яблоко. — Долгов! — крикнула ему вдогонку Макгонагалл, поднимаясь с места. Но он уже скрылся за дверью, не обернувшись. Смятение длилось недолго. Уже через пятнадцать минут к астрономической башне стянулись авроры. Возглавлял операцию сам Гарри Поттер, его лицо было напряжённым и суровым. Рядом с ним, пытаясь выглядеть столь же грозно, топтался Джеймс Сириус Поттер, который, видимо, уже мысленно примерял на себя аврорскую мантию. — Долгов, открывайте! Вы окружены! — гремел голос Поттера-старшего. — Астрономическая башня запечатана! Бежать бесполезно! Сопротивляться бесполезно! Дверь оставалась глухой. Коридор у астрономической башни был битком набит студентами. Они делали вид, что просто задержались здесь по дороге в библиотеку, случайно остановились у высокого готического окна «полюбоваться видом» или устали и присели на подоконник отдохнуть. Но все глаза, все взгляды были прикованы к запечатанной двери. Шёпот стоял такой густой, что его почти можно было потрогать. И, разумеется, этот шёпот перекрыл пронзительный голос Полли Чапман. Она металась по краю толпы, как рыба-пиранья, пытаясь всех перекричать: — Я же говорила! Ещё в сентябре говорила! Преподавал в Дурмстранге! Посещал арку в Тотенхеме! Это вам не шутки! Видела его взгляд? Холодный, как у акулы! Настоящий тёмный маг! Прямо как некоторые, — ее взгляд скользнул по Флориану, — одного поля… Она не успела договорить. Внезапно её рот беззвучно захлопнулся. Полли с изумлением потерла губы, пытаясь издать хоть звук, но тщетно. Она метнула яростный взгляд вокруг и увидела, как Честер Лестрейндж небрежно убирает в карман палочку. Его взгляд, холодный и сосредоточенный, был прикован к запечатанной двери, и всем своим видом он демонстрировал, что болтовня Чапман мешала улавливать куда более важные детали происходящего. Он едва заметно кивнул своим приятелям. По толпе пробежал сдержанный смешок. Тишина, воцарившаяся после затыкания Чапман, была благословенной. И как будто в подтверждение его правоты, в наступившей тишине прозвучал голос аврора: — Кто у нас из персонала свободен? Нужны понятые, — с ударением на «ы» потребовал один из авроров, листая официальный бланк. — Для процедуры обыска. По форме 7-Г «Досмотр рабочего места подозреваемого в манипуляциях со временем». — Я свободен, — раздался у косяка голос Онботла. Он прислонился к стене, наблюдая за суетой с видом знатока, пришедшего на не слишком удачный спектакль. — Обожаю наблюдать за вашей бюрократической вакханалией. И слово вы интересное подобрали — понятой. Очень по-магловски. Понятые. От глагола «понять». Весьма символично. Не «увидеть», не «услышать», а именно «понять». Поттер нехотя кивнул. Вторым понятым вызвалась выступить баба Манга, которая уже предсказывала всем присутствующим ужасную судьбу и видела «ауры предательства» на каждой пылинке. Флориан, прижавшись к стене в дальнем конце коридора, наблюдал. Его способность растворяться в толпе работала на полную мощность. Через полчаса авроры взломали дверь и ворвались в кабинет. Флориан уже не видел, что происходит в кабинете профессора астрономии, зато отлично слышал. — Доктор Долгов, не играйте с нами в прятки, это бесполезно! Но играть было некому. Кабинет был пуст. Полнейшая, абсолютная пустота. Ни за шкафами, ни под столом, ни в потайных комнатах — а авроры проверили всё — профессора не было. — Но как? — растерянно произнёс один из авроров, не обращая внимания на истерику предсказательницы. — Исчезающего шкафа нет. Следов портала нет. Аппарировать на территории Хогвартса невозможно! — Карта Мародёров, — вдруг сказал Джеймс Поттер, тыкая пальцем в старый, потрёпанный пергамент в его руках. — Она же показывала, что он был здесь! Я сам видел! Он нахмурился, водя пальцем по карте. — Тут полшколы стоит... Уизли, Вереск, Чапман... Лонгботтом, черт возьми... Все тут как тут. Но Долгова... нет. Просто исчез. — Он не ушёл, окаянный... — прошипела баба Манга, и её голос скрипел, как ржавые ворота в заброшенную склепную крипту. — О, нет, глупцы, вы ничего не понимаете! Он не растворился — его подменили! Она вытянула костлявый палец, тыча им в пустоту. — Его нить на великом станке Судьбы не порвалась... она переплелась с чужой! Вижу две нити! Одна — та, что была, — не порвана, а выдернута, как сорняк из грядки, и переброшена в иную грядку! Дважды! А другая, чужая, серая... её вплели сюда насильно, и она сама не знает, как здесь оказалась! Она закатила глаза, её веки затрепетали. — Он не в прошлом и не в будущем... он в прослойке между зеркалами! В щели, которую проломил его побег! Я чую его присутствие... как тихий гул в ушах Вселенной, как крик из-за стекла, которое не разобьёшь! Он стал тенью от того, чего не существует! Он — подменённый, а тот, кто пришёл на его место, — случайный прохожий, которого затянуло в щель! Она обхватила себя руками и закачалась, и её голос стал леденящим шёпотом, полным злорадства: — Он обманул само Время, подложив ему свинью! Подменив свой уход... вечным заточением для своего двойника в моменте после него! И этот двойник сейчас озирается где-то в пыли и радиации, даже не подозревая, куда его занесло! Ха! Скатертью дорога, обманщик! И добро пожаловать в ловушку, несчастный подменыш! — Хи-хи... Прослойка между зеркалами... — раздался сдержанный, хриплый хихикающий комментарий. Онботл, прислонившись к косяку, смотрел на корчащуюся провидицу с видом человека, наблюдающего за особенно неудачным цирковым номером. — Кассандра, дорогая, — произнёс он, и в его голосе звучала неподдельная, ядовитая усмешка, — ты опять пересмотрела своих магловских фокусников по этому своему... ящику с мерцающими ликами? «Подменили»... «Выдернули, как сорняк»... Звучит как описание неудачной процедуры пересадки волос. Он покачал головой, постукивая деревянной ногой по полу в такт её завываниям. — Вам бы, Кассандра, не в хрустальных шарах ковыряться, а в инструкцию к стиральной машине заглянуть. Там про «отжим» и «полоскание» куда более внятно написано. Ваш «вечный двойник в моменте» — это, с огромной долей вероятности, просто мужик, который вышел за хлебом и заблудился. Бывает. Особенно если накануне перебрать с тем самым хересом, от которого у вас, я смотрю, тоже гудит в ушах Вселенной. Плевок Пивза, пролетевший в сантиметре от его уха, Онботл проигнорировал, как назойливую муху. — Вносите в протокол, — обернулся он к ошарашенным аврорам, — «Обнаружены следы острого алкогольного отравления, повлёкшего за собой бредовые фантазии о садово-огородных работах в межзеркальном пространстве». Вещдок — одна пустая бутылка из-под хереса и неоплаченные счета за электричество. Дело раскрыто. Авроры принялись за обыск. И тут началось самое интересное. — Шкатулка, — один из стражей закона указал на шкатулку, лежащую на столе. — Странно. Слишком чистая. Слишком немагическая. — О! Дайте-ка я взгляну своим старческим, но всё ещё зорким взором! — баба Манга выплыла из тени, оттеснила аврора локтем и схватила шкатулку с такой жадностью, будто это была последняя бутылка хереса в замке. — О-о-о, милый, ты прав. Она не просто чистая. Она... вылизанная! Вычищенная! Кто-то поработал над ней, чтобы спрятать своё грязное дело! Пахнет... притворством! И дешёвым полирующим зельем! Из угла донёсся короткий, приглушённый хриплый смешок. Онботл, не меняя позы, ухмыльнулся, глядя на Мангу. — Хи-хи... Дешёвое полирующее зелье... — прошипел он себе под нос. — Наконец-то она признала, чем пользуется для своей посуды. Профессор Манга брезгливо поставила шкатулку на стол. Аврор извлёк из шкатулки зеркало Кельвина, и предсказательница отшатнулась от него, как от гадюки. — А это что ещё за мерзость? — просипела она, тыча в зеркало кривым пальцем. — Глаз циклопа-недоноска? Око! Око, что видит изнанку мира! Я-то чувствую, как оно тянется к моим жизненным сокам! Держите его подальше от моих вен! Вижу... вижу, как в этой чёрной росе тонут целые миры! Одни сплошные несчастные случаи, разбитые сердца и пропавшие носки! Адская штуковина! Она затряслась, бормоча что-то о «вселенской тоске» и «глазе лютого нуля». Из угла донёсся короткий, приглушённый хриплый смешок. Онботл, не меняя позы, ухмыльнулся. — Хи-хи... Пропавшие носки... — прошипел он себе под нос. — Наконец-то разгадана великая тайна мироздания. Они все здесь. В этот момент баба Манга, бывшая до этого в состоянии транса, вдруг вскрикнула и указала дрожащим пальцем на прибор, похожий на громоздкий магловски телевизор. — Вижу! Вижу в его мерцающей душе! Три ипостаси пламени на одной свече! — её голос стал резким и укоризненным. — Безответственность! Пламя должно гореть ровно, а не троиться! Это признак дурного воспитания и разболтанной ауры! Трижды трижды трижды обернулась змея вокруг погасшего светильника! Она кусает себя за хвост, дабы скрыть пустоту, что зияет в сердцевине числа! Пустота... да у него просто в жизни порядока нет! Никакой гармонии! Когда первый отстаёт от последнего ровно на единицу... Она закатила глаза так, что стали видны только белки, и её голос стал хриплым шепотом. Онботл фыркнул, прикрыв рот ладонью. — Хе-хе... Гармония... — пробормотал он. — Это когда все шестьдесят три твоих кота воют на одну ноту. — Предвестник! Предвестник конца отсчёта! Конца терпения! Когда последняя песчинка упадёт, чаша весов лопнет, и тьма хлынет из пробитой плотины! И кто теперь будет за ней убирать, спрашивается? Опять мы, старики? Там, где был предел, воцаряется обман! Там, где было всё... становится ничто! Ничто! Одна сплошная неопределённость, как в моей пенсионной ведомости! Она схватилась за голову и закачалась, будто вот-вот рухнет в обморок. Онботл, наблюдавший за этим с невозмутимым видом, тихо фыркнул в углу. — Хи-хи... Пенсионная ведомость... — его плечи слегка вздрогнули. — Вот это уже по-настоящему пугающее пророчество. — произнёс он, постукивая деревянной ногой по полу. — Как всегда, конкретно и по делу. Прямо инструкция по эксплуатации. Должен признать, ваши видения удивительно точно описывают принцип работы магловского тахометра. Или, возможно, счётчика Гейгера. В общем, чего-то, что считает. Очень полезно для протокола. — Не умничай, деревяшка! — взвизгнула Манга, приходя в себя и тыча в него вязальной спицей, внезапно появившейся в её руке. — Твоя аура сегодня цвета заплесневелого сыра! Аура лжи висит над этим местом густым смрадом! Я чую её... чую бездну, в которую он смотрел! Бездну, что смотрела в него! И... и я вижу мерцающий ящик! Ящик с призрачными ликами! В нём — тени былых дней, и он... он переполнен! Переполнен до краёв! Девять... девять... девять... и вот он сбрасывается в пустоту! В ноль! Цифры горят и гаснут, дабы начать ложный отсчёт заново! Ложный, как улыбка этого тролля! — Хо-хо! — Онботл коротко и громко рассмеялся, откинув голову. — Наконец-то что-то отдалённо напоминающее истину! — Значит, профессор Долгов смотрел запрещённые магловские сериалы. Или играл в видеоигры. Понятно. Вносите в протокол: «Обнаружено устройство для демонстрации записанных движущихся изображений. Использовалось для разложения моральных устоев и, возможно, мошенничества с... э-э-э... таблицей лидеров». — И Снитч? Зачем профессору астрономии Снитч? — другой аврор, проигнорировав комментарий Онботла, вытащил из шкатулки золотой мячик. — Тяжелый. Внутри что-то есть. Конфискуем. — Осторожно! — завопила Манга. — Не трясите его! Вы же не знаете, на каких потусторонних дрожжах он замешан! Он может быть переносчиком астральной чесотки! Я уже чувствую зуд! — И какая-то газета, — добавил ещё один, — «Ежедневный пророк» за 1995 год. Статья о первом испытании Турнира Трёх Волшебников. Зачем она Долгову? И… Боже правый! Вы только посмотрите на фото! Авроры столпились вокруг газеты. Последовало долгое, ошеломлённое молчание. Флориан, подслушивающий в коридоре, понял, что они увидели: Альбуса и Скорпиуса на трибунах среди зрителей из Дурмстранга. В наступившей тишине раздался новый, пронзительный вопль бабы Манги. Она тыкала дрожащим пальцем в газету, её глаза были полны ужаса. — Призраки! Призраки во плоти! Поддельные! Фальшивые, как трёхгаллоновая монета! Они смотрят из прошлого, их тени отбрасываются в грядущее! Я вижу их — двойников, пришедших из мира, что должен был уснуть вечным сном! Мир-неудачник! Мир, где, я уверена, совершенно ужасный климат и нет достойного хереса! Один — с печатью змеи на челе, другой — с меткой павшего ворона! Они разорвали покров времён! Без спросу! Без разрешения смотрительницы! Они ходят среди нас, живые свидетельства того, что было… и того, что могло бы быть! Проклятие на дом их! Проклятие на тот мир, что их породил! И особенно на их портного! Посмотрите на эти мантии! Это же безвкусица! Она заломила руки, готовая вот-вот лишиться чувств от собственного пророчества. Онботл, до этого с ленцой рассматривавший потолок, медленно перевёл взгляд на газету, потом на корчащуюся Мангу, и его пепельное лицо исказила гримаса философского отвращения. — Кассандра, дорогая, — произнёс он с убийственной вежливостью, — это называется «старая газета». Или, если угодно, «ностальгия». Профессор Долгов, судя по всему, собирал фотографии иностранных студентов для своего культурного исследования. Возможно, он втайне мечтал о карьере туроператора в Дурмстранге. А то, что вы приняли за «печать змеи» — это, с огромной долей вероятности, обычная родинка, неудачно попавшая под полосу полиграфического растра. А «метка павшего ворона» — это и вовсе, простите, размазанная тушь от его знаменитого пера. Не надо везде искать мистику. Иногда люди просто хранят старые газеты. Он повернулся к ошарашенным аврорам и добавил уже деловым тоном: — Вносите в протокол: «Обнаружены материалы, свидетельствующие о нездоровом интересе подозреваемого к истории зарубежного образования. Возможно, шпионаж. Или плохой вкус». — И… какие-то деньги. — аврор вытащил из шкатулки мешочек с золотыми галеонами. — Конфискуем. Деньги тоже пересчитаем и изымем как вещественное доказательство. Под протокол. Иначе скажут, что это авроры украли. Понятые, пересчитывам при вас... Аврор только что отсчитал девяносто девятую монету, и его пальцы потянулись к последней, сотой, как вдруг воздух пронзил новый, истошный вопль бабы Манги. — Стойте! Не смейте трогать сотую! — она металась, словно её саму колотило током. — Вижу! Вижу цифры! Девяносто девять... Девяносто девять... и вот он, порог! Грань! Предел! — она упала на колени, протянув руки к деньгам. — Сто — это ПЕРЕПОЛНЕНИЕ! Сброс! Катастрофа! Если положите сотую монету — всё обнулится! Деньги испарятся, протокол истрётся в пыль, а мы все окажемся в мире, где Годрик Гриффиндор торгует волшебными браслетами из цветных ниток! Одна сплошная безвкусица и экономический коллапс! Девяносто девять! Навеки! Она забилась в истерике, а Онботл, не выдержав, фыркнул так, что чуть не поперхнулся собственной слюной. — Хе-хе... Экономический коллапс... — прошипел он, вытирая глаза. — Наконец-то полезное пророчество. Вносите в протокол: «Обнаружена критическая уязвимость в магической финансовой системе. Предел счёта — девяносто девять галеонов. Рекомендуется срочно перейти на бартер. Или на магловские кредитные карты, у них лимит побольше». Когда авроры, нагруженные конфискованным, удалились, Флориан подошёл к опечатанной двери. Куда же пропал Долгов? Мысль о побеге через исчезающую шкатулку он отмёл сразу — двухметровый мужчина не поместился бы в такую крошечную коробочку, что унесли авроры. Шкатулка. Авроры изъяли её со стола Долгова. Одну из пары, через которые профессор пытался передать ему последнее сообщение и... деньги. Пару к той, что Онботл конфисковал у него в библиотеке. Флориан мысленно прокрутил сцену обыска, как заевшую плёнку. Дверной проём, в котором мелькали тени авроров. Онботл видел, как авроры нашли шкатулку. Слышал, как баба Манга визжала о «вылизанности» и «притворстве». И он ничего не сказал. Абсолютно ничего. Его молчание висело в воздухе гуще истеричных пророчеств. Это молчание было неестественным. Оно пахло не равнодушием, а намерением. Почему? Варианты, холодные и тяжёлые, как свинцовые шары, катались в его сознании. Может, Онботл не узнал её? Маловероятно. Его память, отточенная годами изучения магловского хаоса, вряд ли столь избирательна. Или счёл несущественным? Но тогда почему не блеснуть этим знанием, не бросить на прощание язвительный взгляд, не ввернуть в протокол убийственную колкость о «повторяющихся материальных доказательствах»? Следующий вариант был более обнадёживающим. А что, если шкатулка Долгова выглядела по-другому? Тогда Онботл мог не понять, что эта шкатулка была парой к той, что он конфисковал у Флориана. “Жаль, что ту шкатулку, что была у Долгова, я не видел, — пронеслось в голове с горьким, щемящим сожалением учёного, упустившего ключевой образец. — Всего один взгляд. И я бы понял.” И тогда мысль, брошенная им когда-то вскользь, вернулась к нему с новой силой. «Онботл — это тот же Пивз, только с полномочиями преподавателя». Пивз не служит добру или злу. Он служит Хаосу. Высококачественному, интеллектуальному хаосу. Онботл… он был верховным наблюдателем. Он поставил этот мир в пробирку и смотрел, что произойдёт. Сообщить аврорам о связи шкатулок — значит, внести в эксперимент ненужную переменную, преждевременно обрушить карточный домик, в котором ему было так уютно. Ему интереснее было наблюдать, как Флориан будет выкручиваться, как Грейнджер будет ломать голову, как всё это будет тихо и методично разваливаться без его прямого вмешательства. Он не помощник и не враг. Он — зритель в первом ряду, который уже знает развязку, но получает удовольствие от игры актёров. "Ты мыслишь слишком мелко, Шамиль. Вот устроить бы хаос вселенского масштаба", — вспомнилась Флориану подслушанная фраза Онботла. И эта мысль была одновременно пугающей и… странно успокаивающей. Мир не просто безумен. Он следовал своей собственной, извращённой логике. И Онботл, этот «Пивз с профессорским статусом», был её живым воплощением. Пока он молчал и наблюдал, у Флориана ещё оставался шанс. Пусть призрачный. Пусть никем не данный и висящий на волоске саркастичной усмешки тролля. Но пока самый умный и циничный зритель не покинул зал и не плюнул в игравших на сцене, спектакль ещё не был окончен. А значит, и у него, у статиста, вытолкнутого в центр сцены, ещё была роль. Он обернулся. Коридор был пуст. Лишь призрачный смех Пивза где-то эхом отдавался под сводами. Профессор исчез. Маховик исчез. Его деньги исчезли. Снитч исчез. И Флориан вдруг с абсолютной, холодной ясностью понял: в нём что-то было для него. Что-то настолько секретное, что это можно было передать только в таком надёжном хранилище, как снитч. То ли записка, то ли сам мяч был ключом. Последнее сообщение, которое Долгов пытался передать именно ему. Кто ещё мог открыть снитч, как не тот, кто его поймал? А, увидя снитч в шкатулке, Долгов не мог не понять, чьих это рук дело. Но почему Долгов не забрал шкатулку с собой? Почему оставил ее в кабинете? Флориан даже не мог придумать ответ на этот вопрос. Флориан стоял у опечатанной двери, и в ушах у него, поверх отдающегося эхом смеха Пивза, звенели безумные визги бабы Манги. Он не понимал и половины этого потока сознания — да и всегда считал Предсказания выборочным применением закона больших чисел пост фактум. Но сквозь этот шумовый фон пробивались отдельные слова, которые впивались в сознание, как занозы. «Переполнение... Сброс... Обнуление...» Слова, которые он читал в «Нумерологических парадоксах». Цифры, которые в его сне, в его ночном кошмаре Долгов когда-то начертил в воздухе багровым светом. И самое цепкое, липкое: «Случайный прохожий... которого затянуло в щель». Мысль, быстрая и невольная, как удар током: «Кто это? Этот прохожий... Не я ли?» Ведь он и был тем, кого «затянуло» в историю Долгова, кто оказался не в том месте и не в то время, став невольным сообщником и свидетелем краха. Он и был этим случайным элементом в чужом уравнении. И тут, к своему собственному удивлению, Флориан почувствовал острое, почти физическое сожаление, что не может заново, уже вникая, переслушать этот бред предсказательницы. Вдруг за этим театральным надрывом и псевдомистическим хламом скрывалась не просто случайная чушь, а криво, уродливо, но всё же зашифрованная карта того, что произошло на самом деле? Карта, которую он, возможно, был единственным, кто мог бы если не понять, то хотя бы попытаться прочесть. Но момент был упущен. Авроры ушли, унося с собой вещественные доказательства и остатки здравого смысла. Вредная старуха, исчерпав запас драматизма, была уведена под руки. Оставался только гулкий холод в груди и тишина, в которой единственным ответом на все вопросы было зияющее, равнодушное ничто. И где-то там, за гранью схлопнувшейся воронки, двое исчезнувших уже вершили историю. Какие именно нити реальности они перекраивали — одному Богу было известно. Чем это аукнется — не знал никто.