Космология Когтевранского Интроверта

На следующее утро Хогвартс погрузился в свою обычную, размеренную рутину с таким облегчением, будто после бури наступил штиль. Стены замка, впитавшие вчерашний гул трибун, теперь с усердием впитывали тихий шепот заклинаний и скрип перьев. Казалось, сама школа вздохнула с облегчением: квиддич — это, конечно, хорошо, но расписание и предсказуемость — куда лучше. Флориан Вереск занял своё обычное место-невидимку за столом Когтеврана. Его взгляд сразу устремился к преподавательскому столу в Большом зале — и сердце упало. Место профессора Долгова было пусто. «Где он? — застучало в висках. — Надо найти Долгова. Объяснить. Вернуть шкатулку». Ни за завтраком, ни за обедом его нигде не было. Тщетно вглядываясь в пустующее кресло, Флориан мысленно вернулся к тому разговору в библиотеке. К бархатной тишине между стеллажами, к пронизывающему взгляду профессора. «Я до сих пор делаю для них работу... Просто есть вещи, которые больше никто не сделает... НИИЧАВО стал для меня вторым домом». Ледяная ясность озарила Флориана. Конечно. Он уехал туда. В свой второй дом. Решать какие-то неотложные, важные дела, которые «больше никто не сделает». Эта мысль не столько успокоила, сколько подчеркнула его собственное одиночество и незначительность его проблемы на фоне дел Долгова. Как он посмотрит в эти холодные, всепонимающие глаза и скажет: «Простите, профессор, но у меня тут маленькая проблемка со шкатулкой. Её конфисковал преподаватель магловедения, потому что я поймал снитч» За завтраком Бен, сияя как медный галлеон, с жаром обсуждал итоги матча. — Представляешь, в конце концов, мадам Хуч просто достала запасной снитч! — он размахивал вилкой, с которой свисала полоска бекона. — Сказала, что первый, наверное, сломался и застрял в вентиляции где-то под трибунами. Никто так и не понял, куда он делся! Флориан молча ковырял ложкой в овсянке. — Это был самый долгий матч в истории Хогвартса! — продолжал Бен, не обращая внимания на его мрачность. — Восемь часов! Все валились с ног! Даже Чапман под конец орала в микрофон: «Да поймайте уже кто-нибудь этот окаянный мяч, я спать хочу!» Её чуть не закидали бутербродами! Уголок губ Флориана дёрнулся в подобии улыбки. Маленькое, жалкое утешение. Он продлил карнавал. Правда, теперь у него в рукаве не было снитча, а в кармане — шкатулки. Великий Зал гудел от обсуждений матча и других новостей. Внезапно гул смолк, сменившись приглушённым хихиканьем. В дверях стоял Панджу Уизли. Вид у него был крайне необычный: его лицо украшали два пышных, огненно-рыжих уса, величественно ниспадавших до самого подбородка. А там, где должны были быть брови, краснела гладкая, нежная кожа. По залу прокатился шепоток. Полли Чапман, разумеется, была в центре внимания. — Серьёзно, — обращалась она к своей свите, но так, чтобы слышали все вокруг, — с такими-то успехами в зельеваровании ему прямая дорога в ту самую арку в Тотенхеме. Знаете, поговаривают, чтобы найти вход, нужно не просто плюнуть, а сделать это с таким же отчаянием, с каким он сейчас пытается склеить свои брови! Панджу побагровел и старался смотреть в тарелку. — И даже не думайте, что его довезут туда на чём-то приличном! — фыркнула она, с наслаждением видя, как он краснеет. — Только на этом кошмаре — «Летучем Голландце». Говорят, его кондуктор — бывший заключённый Азкабана, который вместо билета забирает у пассажиров последние хорошие воспоминания! А пассажиры там... тьфу! — она сделала брезгливую гримасу. — Сборище умалишённых зельеваров, обанкротившихся контрабандистов и прочего отребья, от которого даже дементоры шарахаются. Пахнет от них дешёвым обезболивающим и безнадёгой. — А внутри самой пивнушки… о, — она снова перевела взгляд на Панджу, — его либо убьют за косой взгляд, либо предложат сделку с самим дьяволом. Продаст душу — может, хоть волосы обрастут. Флориан отвернулся. Ему было почти жаль Панджу. Почти. На протяжении всего дня он искал глазами Долгова. Но место за преподавательским столом пустовало. Слухи ходили самые разные: то ли он уехал в Дурмстранг читать лекцию, то ли в министерство. Это известие повергло Флориана в уныние. Теперь он был совершенно один со своей проблемой. Ближе к вечеру, бродя по коридорам второго этажа в тщетной надежде, что Долгов волшебным образом материализуется, Флориан услышал громкие, взволнованные голоса и быстрые шаги. Сработал инстинкт: он юркнул за большую статую колдуна с застывшим в удивлении лицом и замер, стараясь слиться с холодным камнем. Мимо него, не сбавляя шага, пронеслись трое взрослых мужчин. Да не кто-нибудь, а сам Гарри Поттер, его лицо было искажено смесью ярости и страха; Драко Малфой, бледный как полотно, с тёмными кругами под глазами; и Рон Уизли, чьи рыжие волосы взъерошились, словно он только что сунул пальцы в розетку. — …должен быть там, я уверен! — доносился сдавленный голос Поттера. — Это безумие, Гарри! Полное безумие! — почти кричал Уизли. Они скрылись за углом, ведущим к туалету плаксы Миртл. Флориан, забыв о всякой осторожности, высунулся из-за статуи. Что могло заставить трёх ветеранов войны, героев, нестись сломя голову в женский туалет? Он прислушался. Донеслись обрывки фраз, приглушённые плачем Миртл, потом — громкое, отчаянное восклицание Рона: «Нет!» Через несколько минут они вышли. Выглядели они так, будто только что увидели дементора — причём самого неприятного. Их лица были белыми, глаза — огромными. — Седрик… — прошептал Поттер, останавливаясь посреди коридора и проводя рукой по лицу. — Они пытались спасти Седрика Диггори. С помощью маховика времени. Малфой резко обернулся к нему. — Ты понимаешь, что это значит, Поттер? Они не просто сбежали. Они пытались переписать… — Я понимаю! — резко оборвал его Поттер. — Я всё понимаю. И они зашагали прочь, оставив за собой шлейф тяжёлого, невысказанного ужаса. Флориан медленно выполз из-за статуи. У него в ушах звенело. Маховик времени. Спасение Седрика Диггори. Его мозг, привыкший к сложным пазлам, заскрипел, пытаясь осмыслить услышанное. Надо было дождаться Долгова. Ожидание превратилось в пытку. Флориан изводил себя по кругу: «Долгов должен вернуться. Он не может не вернуться». Эти слова отбивали в висках навязчивую, тревожную дробь. Он скитался по коридорам Хогвартса неприкаянной тенью, и каждый стук деревянной ноги о каменные плиты впивался в спину ледяными иглами. Сердце заходилось паническим бешенством, заставляя его инстинктивно шарахаться в ближайшие ниши. Седрик Диггори. Имя горело в сознании Флориана, как неразгаданная руна. Он почти бежал по коридору в сторону библиотеки, не замечая ничего вокруг. В ушах звенели обрывки фраз: «маховик времени», «спасти Диггори», «угробить всё». Так больше нельзя. Нужно было занять мозг чем-то, чем угодно, лишь бы не сойти с ума от этого липкого, разъедающего страха. Лишь бы пережить эти часы до возвращения Долгова. И ноги сами понесли его в единственное место, где хаос в его голове мог упорядочиться, — в библиотеку. Библиотека встретила его благословенной тишиной. Он направился прямиком к подшивкам «Ежедневного пророка». Имя «Седрик Диггори» он нашёл быстро. Статьи о Турнире Трёх Волшебников. Хаффлпафф. Красивый, популярный, умный. И мёртвый. Погиб по возвращении из лабиринта. Флориан лихорадочно листал пожелтевшие страницы, пока его пальцы не наткнулись на большую фотографию с первого испытания. Драконы. Зрители на трибунах замирали от восторга и ужаса. И тут он увидел. Не на арене, а среди зрителей, в толпе, поддерживающей чемпиона от Дурмстранга. Два до боли знакомых лица. Альбус Поттер. И Скорпиус Малфой. Они сидели плечом к плечу, в тёмно-бордовых мантиях Дурмстранга, их лица были искажены не детским волнением, а взрослой, лихорадочной решимостью. Ошибки быть не могло — это они. Ледяная дрожь пробежала по спине Флориана. Это меняло всё. Абсурдные слухи о мантиях Дурмстранга, прыжке с поезда… это было не бегство. Это была миссия. Неудачная, сумасшедшая, но миссия. Они были там. Они действительно изменили прошлое. И что-то пошло не так. Флориан не помнил, как встал. Ему нужно было выйти. Подумать. Глотнуть воздуха, который в библиотеке вдруг стал спёртым и тяжёлым, как свинец. Он механически встал и зашагал к выходу, не замечая, как его плечи напряжены до каменной твердости. Коридор за дверью библиотеки встретил его вечерней прохладой и длинными тенями. Шаги гулко отдавались под сводами. Сообщить Долгову было невозможно. А тем временем те, кто выходил из туалета Миртл, уже всё знают — Поттер, Малфой, их путешествие… Министерство в курсе. Флориан печёнкой чувствовал, что эта информация важна для их с Долговым проекта, и что время работает против них. Сколько времени Долгов может отсутствовать? Неделю? Две? Месяц? Надо что-то придумать. Пойти к Макгонагалл? И что он скажет? «Профессор, я нелегально подрабатывал у другого профессора, и теперь тот уехал, а ваш коллега-тролль конфисковал у меня его артефакт?» Это звучало как бред. И было стопроцентным билетом к исключению. План возник мгновенно, как вспышка, ослепительная и безумная. Залезть в кабинет к Онботлу. Выкрасть шкатулку? Тогда шкатулка будет у Флориана всего пару часов, пока Онботл не заметит пропажу. План был такой. Залезть в кабинет Онботла. Найти шкатулку. Сунуть в нее записку. “Профессор, Мою шкатулку конфисковал Онботл. Я залез к нему в кабинет, чтобы сообщить Вам. Надеюсь, Вы скоро вернетесь и поможете решить эту проблему. Я думаю, Альбус Поттер и Скорпиус Малфой пытались использовать маховик времени, чтобы спасти некоего Седрика Диггори. Это я подслушал из разговора Гарри Поттера, мистера Малфоя и мистера Уизли. Информация подтвердилась номером Пророка 25 ноября 1994 года (страница 3, статья о первом испытании Турнира Трех Волшебников) Ф. В.” И так же мгновенно нахлынула волна леденящего, парализующего страха. Это же чистое самоубийство. Онботл — не просто эксцентричный профессор, он опасен и непредсказуем. А если поймают? Исключение, адская арка, ведущая в Последнее пристанище, позор на всю жизнь... И тут же ехидно отозвался внутри знакомый, тонкий голосок. Голос, который знал все его страхи наизусть: «И что, твоя осторожность тебе помогла?» Картинки вспыхнули перед внутренним взором, одна за другой, быстрые и обжигающие. Помогла она тебе, когда тебя на астраномической башне после отбоя поймал Долгов? Или когда ты в библиотеке светился, как новогодняя ёлка, на глазах у Поттера и Рейвл? А сейчас? Шкатулка в кармане у тролля, который дышит тебе в затылок. И где твоя осторожность? Спряталась? Сбежала вместе с твоим снитчем? Флориан чуть не споткнулся. Голос был прав. Его осторожность всегда была оборонительной, пассивной. Плащ-невидимка, который работал, только если замереть и не дышать. Любой активный шаг — и плащ слетал, обнажая его беспомощность. Ты не осторожный, ты — трусливый, — змеиным шёпотом заключил внутренний голос. И эта трусость привела тебя сюда. В тупик. Где единственный выход — это перестать быть осторожным. Он шёл, почти не видя пути, мысленно проигрывая безумный сценарий. Каждый логичный довод — «опасно», «глупо», «тебя поймают» — тут же наталкивался на холодный, неумолимый факт: другого выхода нет. Он не видел, как из-за поворота навстречу ему вышла толпа гриффиндорцев во главе с Джеймсом Поттером. Они громко смеялись, размахивая клюшками для квиддича, празднуя очередную победу на тренировке. Флориан, погружённый в свои мысли, сделал роковой шаг прямо на их путь. Жёсткое плечо ударило его в грудь, заставив пошатнуться и отлететь к стене. Воздух с силой вышел из лёгких. — Эй, когтевран, смотри куда прёшь! — бросил через плечо Джеймс Поттер, даже не обернувшись. Его свита, громко смеясь, прошла дальше, растворившись в эхе шагов. Флориан, потирая ушибленное плечо, поднял голову. Глаза его были затуманены от боли и унижения. И его взгляд встретился с тёмными, пронзительными глазами на одном из портретов. Худощавый, крючконосый мужчина в чёрных одеждах, чья сама поза была вызовом — спина слишком прямая, взгляд слишком острый, саркастическая усмешка слишком откровенна для застывшего изображения. Он не просто наблюдал за сценой. Он её судил. — Такой же заносчивый, как его никчёмный дед, — тихо, но отчётливо прошипел портрет, прежде чем отвести взгляд с видом полнейшего презрения, будто даже наблюдать за этим было ниже его достоинства. Флориан замер на секунду. Даже портреты помнили. Помнили обиды, помнили войны, вешали ярлыки, от которых не сбежать. И тут понял — он не один. Кто-то задержался. Перед ним стояла та самая. Та самая, чей смех всегда резал воздух ядовитее других в свите Чапман. Розовые волосы, собранные в пучки, всё те же. Но Чапман не было. Не было ни свиты, ни громогласного квиддичного «братства», порождающего ту самую, единую и монолитную волну презрения, от которой хотелось сжаться и исчезнуть. Она была одна. И стояла слишком близко. Отступать было некуда — спина Флориана упёрлась в стену. Он уже настроил внутренний радар на привычную частоту — насмешку, колкость, холодный оценивающий взгляд хищницы. Но сигнал не ловился. Вблизи её лицо казалось... нейтральным? Нет, не так. Пустым? Не пустым. Раздражённым? Возможно. На нём не было того самодовольного сияния, что появлялось, когда Чапман отпускала очередную шпильку, и вся её стая синхронно хихикала. Не было и воинственной самоуверенности, которая окутывала игроков квиддича, как доспехи. Было просто... лицо. С чуть рассеянным, будто озадаченным взглядом, будто она сама не до конца понимала, что делает здесь, отдельно от стаи. И волосы... так близко он видел то, что никогда не замечал раньше: у самых корней, на проборе, ярко розовая краска сходила на нет, обнажая настоящий, тускло-рыжий цвет. Несколько миллиметров правды, тщательно скрываемой под кислотно-розовым фасадом. Это было столь неожиданно, как увидеть чужой шрам под мантией. — Неряха, — прошипела она, и в её голосе не было привычной ядовитости. Звучало это странно — констатация факта, почти без эмоций. Она бесцеремонно потянулась к нему. Флориан почувствовал запах — дешёвых духов с ягодными нотками, смешанный с потом и пылью с поля. Запах чужой, чужеродной жизни, ворвавшейся в его ауру. Она поправила складку на его мантии, сбившейся от столкновения с Поттером. Её пальцы на мгновение задержались на ткани. Взгляд её скользнул по его лицу — непривычный, незнакомый. Новая форма насмешки? Или это она всегда вблизи такая? — Совсем без присмотра остался. А затем отпрыгнула назад, как от чего-то заразного. В её позе что-то щёлкнуло. Плечи расправились, подбородок приподнялся, взгляд зажёгся знакомым, нарочито-презрительным огоньком. Она крикнула уже так, чтобы было слышно на весь коридор, вкладывая в голос ту самую, привычную интонацию: — Эй, Вереск! Не торчи посреди коридора, как привидение! Мешаешь нормальным людям ходить, невидимка неприкаянный! И побежала догонять команду, её розовые пучки прыгали в такт шагам, снова скрывая рыжие корни. Флориан остался стоять, прижавшись к холодному камню. На плече, где коснулись её пальцы, будто осталось пятно. Не боли. Стыда. И странного, гнетущего недоумения. Что это было? Размышления Флориана прервал голос. — И он этого даже не видит. Идиот! Едва ли умнее Поттера. Фраза ударила не в сердце, а в солнечное сплетение, выбив воздух сильнее, чем плечо Джеймса Поттера. Это было всё, что у него было. Не дружба, не сила, не расположение девушек, не уважение толпы. Только это — холодная, безличная, но неоспоримая способность его мозга находить решения там, где другие видели хаос. Это был его последний неприкосновенный рубеж. «Едва ли умнее Поттера». Джеймс Поттер, чьи мозги были накачаны адреналином и бравадой до состояния изюма. Чья главная заслуга — точное попадание летающим мячом в нужное кольцо. И этот законсервированный в краске сноб, это воплощение ядовитого высокомерия, осмелился поставить на этом клеймо. Отнять последнее. Волна, что накрыла его, была уже не отвращением. Это был чистый, белый, беззвучный гнев. Не кипящий, а леденящий. Гнев человека, у которого отбирают единственную вещь, которую он считал своей по праву. Он повернулся к портрету. Внезапно стало плевать, что это за призрак и какая у него репутация. — Вы ещё скажите, «мой мальчик». И посоветуйте завести друзей, — его голос прозвучал тихо, но с отчётливой, стальной насечкой. Он сделал микроскопическую, чисто формальную паузу и добавил, глядя прямо в эти мёртвые глаза: — Сэр. На портрете что-то дрогнуло. Не лицо — вся картина, будто по ней прошла лёгкая рябь. Чёрные глаза сузились до щелочек, в которых вспыхнул холодный, неживой гнев. — Ты посмел... — прошипел портрет, и в этом шипении был такой концентрированный яд, что воздух вокруг будто загустел. И в этот момент мысль, дремавшая где-то на задворках сознания, вспыхнула с ясностью формульного вывода. Он уже позволил отобрать у себя почти всё. После разочарования отца, после сцены у озера, после всей этой дурацкой истории с невидимостью и сплетнями он позволил загнать себя в угол, где даже его последнее достояние — интеллект — могло подвергнуть сомнению какое-то воспоминание. Долгов, единственный, кто это достояние видел и ценил, исчез. А его работу, единственное доказательство этой ценности, конфисковали. Ладно. Если мир настойчиво пытается оставить его с абсолютным нулём, он, Флориан Вереск, по крайней мере, окажет этому процессу сопротивление. Не из храбрости. Из чистого, упрямого принципа не отдавать последнее без боя. — Посмел, говорите... — его голос стал тише, но обрёл новую, железную плотность. — Кажется, вы только что помогли мне принять решение. Он не стал ждать ответа. Развернулся и зашагал прочь, и шаги его теперь отбивали не ритм бегства, а чёткий, размеренный отсчёт. Мысль, зрелая весь вечер, наконец кристаллизовалась в железную, неоспоримую решимость. «Хотя бы раз рискнул?» Ладно. Он рискнёт. Дождавшись глубоких сумерек, Флориан по знакомым только ему тропам пробрался к кабинету профессора магловедения. Дверь, к его удивлению, была не заперта. — Акцио, шкатулка! Никакого эффекта. Видимо, шкатулка была защищена от манящих чар. Флориан принялся обыскивать кабинет. Каждый шорох отзывался отчаянным усилением пульса. В кабинете профессора магловедения царил творческий хаос. Здесь был целый музей абсурда. На одной полке покоился разобранный до основания механизм, похожий на часы, рядом с которым лежала табличка «Патефон — магловский музыкальный автомат. Не ремонтопригоден. Причина поломки: попытка воспроизвести «Плач Мандрагоры» на скорости 78 оборотов». Чуть дальше стоял ящик с выцветшей надписью «Кассеты VHS», а на нем — громоздкая камера на треноге, к объективу которой был приклеен стикер: «Не работает. Видимо, не видит магию». Флориан с интересом отметил электрический тостер с застрявшим в нем обугленным ломтем хлеба, на котором кто-то проворной рукой нарисовал весёлую рожицу. Печатная машинка, на которой кто-то отчаянно пытался написать «SOS», и даже разобранный мотоцикл, занимавший половину комнаты. Пахло маслом, озоном и чем-то сладковато-химическим. Повсюду валялись груды проводов, печатных плат, диковинных инструментов и деталей от механизмов, чье назначение было непросто угадать — о нем можно было только догадываться. Этот кабинет был не просто рабочим местом, а лабиринтом, сотканным из любви и непонимания к магловскому миру. Шкатулки нигде не было. Отчаяние начало подступать к горлу холодной волной. Он обыскал все ящики, заглянул за шкаф, проверил груды бумаг. Ничего. Может быть, шкатулка вообще не здесь? И тут за спиной раздался скрип двери. Сердце Флориана ушло в пятки. Он метнулся к большому дубовому шкафу, втиснулся в щель между висящими на вешалках странными магловскими костюмами и прикрыл дверцу, оставив крошечную щель. В кабинет вошёл Онботл. И не один. Рядом с ним, кувыркаясь в воздухе, вился Пивз. — …и я говорю, старина, — трещал Пивз, — куда интереснее подложить кнопку на стул какому-нибудь зазнавшемуся слизеринцу! А ты опять про свою скукотищу! — Это не скукотища, Шамиль, это просвещение, — устало ответил Онботл, бросая на стол связку каких-то проводов. — Я серьёзно подумываю приглашать на уроки маглорождённых. Пусть расскажут одноклассникам о жизни маглов. Из первых уст. Профессор прошёл через весь кабинет, его деревянная нога мерно стучала по полу. Он направился прямиком к камину. Флориан затаил дыхание. Сейчас он заметит приоткрытую дверь шкафа! Но Онботл, казалось, даже не смотрел по сторонам. Он сунул руку в складки мантии... и вытащил шкатулку. Не глядя, просто как привычный предмет, который всегда лежал под рукой. Он повертел её в пальцах, словно размышляя о чём-то своём, абсолютно не обращая внимания на сам предмет. — Бр-р-р! — Пивз сделал сальто и завис вниз головой перед лицом тролля. — Ску-у-учно! Над ними интереснее шутить! Представляешь, подменить все его магловские карандаши на самописцы? Он будет писать, а они кричать неприличные слова! Ха-ха-ха! — Ты мыслишь слишком мелко, Шамиль, — отозвался Онботл. — Вот устроить бы хаос вселенского масштаба... Или хотя бы масштаба магической Британии. В этом смысле я завидую возможностям Долгова. Сердце Флориана, и без того колотившееся где-то в горле, замерло. Он знает? Что он знает? Что значит «возможностям Долгова»? Пивз, не впечатленный, прошипел и перекувырнулся в воздухе. — Скукота! Хаос — это когда чернильницы летают! Или когда в Великом зале лягушки с потолка! А ты опять про что-то непонятное! — Эх Шамиль, как же тебе объяснить — отозвался Онботл, и в его голосе прозвучала усталая усмешка знатока, уставшего от дешёвых подделок. — Возьмём Поттера, старшего… Ходячая карикатура на благородство. Ты не успеешь капнуть ему чернил на мантию, а он уже орёт и швыряется в тебя первым, что попадётся под руку — хоть собственной палочкой. В прошлый раз, помнишь, запустил в тебя библиотечной книгой про гиппогрифов, а потом полсеместра отрабатывал у Пинс за порчу имущества. Хрестоматийная петля. Скучно. Пивз захихикал: — Да, весело было… Онботл вздохнул, словно вспоминая утраченные возможности. — Или этот капитан Блэк с его глянцевой улыбкой квиддичного героя. Похлопаешь его по плечу — улыбнётся. Скажешь, что он молодец — улыбнётся. Сунешь в его суп жабу — всё равно улыбнётся, только потом пойдёт жаловаться мадам Хуч. Ноль импровизации. Профессор махнул рукой, отмахиваясь от целого мира назойливых, однообразных марионеток. — Они все — как заводные игрушки. Нажми на кнопочку — получишь результат. Что их дразнить — что Ворчоцку. Никакой интриги. Тут он замолчал. В его жёлтых глазах мелькнула редкая искра — не злорадства, а чего-то вроде… уважающего недоумения коллекционера, нашедшего редкий, неклассифицируемый экспонат. — А вот этот, когтевранский… — Онботл произнёс слово с паузой, будто подбирая точный термин для редкого явления. — Он… повеселил. Пивз завис, навострив уши. «Повеселил» от Онботла звучало как высшая награда. — Непредсказуемо. Без видимой причины. Чисто, тихо, ради самого факта нарушения. Не ради славы, не из мести, не потому что «так положено герою» или «так модно среди сплетниц». Просто взял и… изъял ключевую деталь из работающей системы. И сидит, притворяясь частью скамейки. А система гудит, пыхтит и не может понять, почему у неё не получается закончить партию. Онботл хмыкнул, и звук этот был похож на скрип старого, мудрого дерева. — Это другой сорт хаоса, Шамиль. Не грохот падающей гаргульи. А тихое, идеальное смещение одной песчинки, от которого весь узор рассыпается. И самое смешное — он сам этого, кажется, не осознаёт. Он просто… устал. Или ему стало скучно. Или он посчитал это логичным выводом из этой своей нумерологии. Вот что по-настоящему веселит старика Онботла. Пивз захихикал: — Да, тот матч — вот это был хаос! Восемь часов! Я все пуговицы на мантиях завязал, пока они туда-сюда летали! Онботл, не удостоив его ответом, направился к шкафу. Конец, — пронеслось в голове у Флориана. Он вжался в грубую ткань висящих мантий, отчаянно желая стать частью дерева. Всё. Сейчас дверца откроется... Исключение. Позор. Арка в Тотенхеме… Мысль метнулась, ища хоть какую-то лазейку. А что, если сказать ему правду? Ту самую, дурацкую? «Сюрприз, профессор! А я попытался пошутить. Посеять ваш любимый хаос». Он только что сам говорил... Но шаги замерли рядом. Профессор прошел мимо, к старому бюро и выдвинул ящик, его пальцы выудили оттуда продолговатый металлический предмет, похожий на флешку или ультрасовременную ручку. Вейп. Онботл лениво поднёс его к губам, нажал едва слышно щёлкнувшую кнопку на боку и сделал неглубокую затяжку. Из его ноздрей и уголка рта выползли клубы густого, сладковатого пара с лёгким послевкусием ментола и черники. Пар повис в неподвижном воздухе кабинета, медленно растворяясь среди пыли и старого дерева. — Матч... — тихо произнес он, и в его голосе прозвучала затхлая усмешка. — Да, Шамиль, тот самый матч. Я сидел там и думал... Интересно, как это всё окончится. Интересно, когда они наконец поймут, что золотое яблочко раздора, за которым гоняется вся эта безумная карусель... исчезло. Не сломалось, не застряло. А было тихо и мастерски изъято. И я наблюдал. Наблюдал, как нарастает усталость. Как рушится их красивый, предсказуемый сценарий. Он замолчал, его пальцы замерли в сантиметре от ручки шкафа. — И вот сидел я на этом долгом матче и размышлял… Шамиль, все эти месяцы я был уверен, что это я настоял на том, чтобы Долгова взяли в Хогвартс. — Онботл медленно повернулся, его жёлтые глаза сузились, глядя в пустоту. — Но, сидя на этом матче, я вспомнил, что я не был ни на одном собеседовании. Ни на одном. Кроме своего... и Долгова. Флориан затаил дыхание. Страх сменился жгучим любопытством. Что он говорит? — Я вообще-то и на его собеседование пошел лишь потому, что ко мне подошла баба Манга, — продолжил Онботл, и в его голосе прозвучала неподдельная усмешка. — В своем обычном виде, безумная, будто конфундусом шарахнули. И бубнит: вижу я в шаре, что ты сможешь произнести свою любимую шутку из магловского интернета... Пивз перестал вертеться и завис, навострив уши. — Мне для этого, нужно было всего лишь задать один вопрос, на который Долгов ответит «нет». Ну, я и спросил: «Вы случайно в Гринготтсе не работали?» Ждал услышать «нет», а он говорит — «не работал». — Онботл покачал головой, и его плечи слегка вздрогнули. — Шутка не получилась. Жаль. Пропала возможность. Они все ненормальные, — с отчаянной ясностью подумал Флориан. Долгов, Онботл, баба Манга... Они играют в свои игры, а я тут застрял, и сейчас этот безумный тролль откроет шкаф... Ноги Флориана затекли, а в голове крутилась одна мысль: А что, если он не уйдет? Что, если он будет сидеть тут до утра? Я не выдержу, я не могу простоять здесь всю ночь... Внезапно раздался резкий, бодрый перезвон. Онботл замер, порылся в складках мантии и извлек странный блестящий прямоугольник — магловский смартфон. Экран осветил его пепельное лицо синим светом. Он пробежался глазами по сообщению, и его губы сложились в досадную гримасу. — Упс, — произнёс он с неподдельной досадой. — У меня дома трубу прорвало. Не говоря больше ни слова, держа шкатулку в левой руке, Онботл шагнул к камину, схватил щепотку летучего пороха из вазы на каминной полке и четко выкрикнул: — Проспект Мира, дом Ювелира! Зеленое пламя взметнулось под потолок, и он исчез. Пивз, оставшись один, зевнул, сделал пару кругов по комнате и, заметив на столе банку с блестящими болтиками, с радостным визгом высыпал её содержимое на пол и вылетел в коридор, очевидно, решив, что хаос там будет куда веселее. В кабинете воцарилась тишина. Флориан выбрался из шкафа, весь пропахший пылью и старым сукном. Онботл ушёл. Пивз ушёл. Шкатулку унёс Онботл. Флориан поторопился сбежать из этого хаоса, чувствуя себя полным идиотом. Его великая авантюра провалилась. Он шёл по пустынному коридору, и в голове роем кружились обрывки: зелёное пламя камина, слова Онботла о хаосе, разговор Поттера и Малфоя в туалете. И первое, что накатило, когда расстояние между ним и кабинетом стало достаточным, было не отчаяние. А дикое, животное, почти пьянящее облегчение. Его не поймали. Он выжил. Он выбрался. Он провёл операцию по проникновению в кабинет преподавателя, пусть и провальную, и остался безнаказанным. Это была маленькая, уродливая, но победа. И тут, на фоне этой странной, пустой лёгкости, в памяти, как вспышка, прорезалась фраза. Не его собственная. Чужой, усталый, скрипучий голос из тёмного кабинета, полного магловского хлама: «А вот этот, когтевранский… Он повеселил.» Флориан остановился посреди коридора. Секунду он просто стоял, пытаясь осмыслить это. «Повеселил». Повеселил профессора Генри Онботла. Существо, для которого Поттер — «заводная игрушка», а хаос — высшая форма искусства. И с ним случилось нечто невозможное. Сначала из груди вырвался короткий, сдавленный звук, похожий на попытку кашля. Потом другой. А потом — он рассмеялся. Это был не привычный для него едкий фырк или нервная усмешка. Это был настоящий, громкий, очищающий хохот, который сотрясал его плечи и звонким эхом разносился под каменными сводами пустого коридора. Он смеялся над абсурдом всего: над украденным снитчем, над восьмичасовым матчем, над своей паникой в шкафу, над тем, как он, Флориан Вереск, «мастер невидимости», умудрился так развлечь непредсказуемого тролля. «Я хотя бы не Поттер». Не «лучше». Не «хуже». Именно — не Поттер. Неожиданно, где-то под рёбрами, сжалось. Не от страха или обиды — а от странного, щемящего признания. Признания собственной инаковости как непреложного факта. Джеймс Поттер, Дэмиен Блэк, Панджу Уизли — они все были на одно лицо. Яркие, громкие, уверенные в своём праве на пространство. Замени одного другим — и ничего не изменится. Они были тиражируемым продуктом школьного конвейера, этакими стандартными единицами «нормальности». Заводные игрушки, как метко заметил Онботл. А он... он был другим. Не Джеймсом Поттером. Не Блэком. Уникальным. Его способность растворяться в фоне, его тишина, его сверхчувствительность к чужим взглядам и собственным мыслям — всё это делало его аномалией. Неправильной с точки зрения их общих стандартов, да. Но — единственной в своём роде. Его мышление, его видение мира не умещались в их шаблоны. Да, он был тенью. Но тенью, которая видит и знает то, что недоступно яркому свету. И в этом внезапном осознании своей инаковости не было больше прежней горечи. Была холодная, отстранённая констатация факта. Он не был одним из них. И, возможно, в этом и заключалась его сила, а не слабость. Пусть они не видели в нём ничего, кроме пустого места. Зато это место было только его. И это было куда честнее, чем быть всего лишь удачной копией своего отца. Флориан продолжал хохотать, искренне и пронзительно. И тут из-за угла, ведомые этим непривычным звуком, появились Люси и Бен. Они замерли, уставившись на него с одинаковыми выражениями полнейшего недоумения. — Флориан? — осторожно спросил Бен. — Ты… С тобой всё хорошо? — Видишь? — сказала Люси, оборачиваясь к Бену, но глядя на Флориана с лёгкой, одобрительной усмешкой. — Я же говорила. Квиддич — лучшее лекарство. Выбивает всю дурь из головы. Даже самую застарелую. Бен лишь молча покачал головой, явно решая, не стоит ли позвать кого-нибудь постарше. Флориан, отдышавшись, вытер ладонью глаза. Смех утих, оставив после себя странную, лёгкую пустоту — но не ту, что была после ссоры с Анной. Эта была светлой, почти воздушной. — В каком-то смысле, — произнёс он, и голос его звучал непривычно спокойно, почти мирно, — ты абсолютно права. Он кивнул им и пошёл дальше, к башне Когтеврана, провожаемый взглядом черных глаз, смотрящих с портрета крючконосого мужчины, оставляя Люси и Бена в полной растерянности. Его шаги, отдаваясь эхом, звучали уже не как бегство, а как ровное, размеренное движение человека, который наконец-то понял правила игры — или решил, что будет играть в свою.