Космология Когтевранского Интроверта

Утренний Хогвартс встретил Флориана Вереска привычной суетой у главной доски объявлений. Его внутренний радар, настроенный на избегание любых скоплений людей, мгновенно зафиксировал помеху. Он совершил плавный маневр, обтекая группу второкурсников, словно тёплый воздух вокруг холодного камня. Взгляд, устремленный в область собственных ботинок, уловил лишь мелькание мантий и обрывки взволнованных фраз: «Долгов», «задача», «астрономия». Интересно, но не настолько, чтобы ввязываться в толкучку. Его путь лежал к кофеину и тишине Большого зала. Однако тишины за завтраком ему было не видать. Бен, его неугомонный однокурсник, уже сидел, развалившись, и с аппетитом уплетал омлет, но глаза его горели неподдельным азартом сплетника. — Ты видел? На доске! — выпалил он, едва Флориан опустился на скамью. — Видел толпу. Предпочел не участвовать, — отозвался Флориан, наливая себе чашку крепкого кофе. Аромат какао сегодня почему-то казался ему слишком навязчивым. — Да ну, Вереск! Долгов, наш новый звездочёт, вывесил задачи! Для всех, даже для нас, стариков, у кого астрономии уже нет. Сумасшедшие вещи! Про какую-то астролябию и систематическую ошибку в… сколько там… ноль целых, ноль ноль семь восемь угловой секунды! — Бен выпалил это с таким видом, будто объявлял о прилёте дракона. Флориан замедлил движение руки с чайником. Ноль целых, ноль ноль семь восемь. Ничтожно малая величина для маггла. Для волшебника, чьи инструменты были настроены на вибрации тёмной материи и звёздной пыли, — величина, за которой мог скрываться целый мир. Его мозг, ещё секунду назад лениво парящий в утреннем тумане, щёлкнул, как хорошо смазанный замок. — «Сердце Альтаира» Альберикуса Ворона, — пробормотал он себе под нос, больше не слушая Бена. — Юстировка по Веге… 1582 год… Значит, нужно учесть прецессию, нутацию… Собственное движение Веги минимально, но за четыре столетия… Его размышления были грубо прерваны звонким, пронзительным голосом, раздавшимся чуть поодаль. Полли Чапман, окружённая своей неизменной свитой, смаковала новость куда более сочной, чем астрономические головоломки. — …ну что, видели наших беглецов? Выглядели как пара промокших кошек в дурмстрангском прикиде! — вещала она, и её голосок звенел, как разбитое стекло. — Рональд Уизли нашел их на опушке Запретного леса! В мантиях Дурмстранга! Утверждают, что хотели «начать новую жизнь среди маглов». Ну прямо беглые преступники из какого-нибудь дурацкого магловского фильма! Флориан поморщился. Глупость, помноженная на драму. Идеальное топливо для чапманов этого мира. — И самое главное, — Чапман понизила голос, делая вид, что сообщает нечто конфиденциальное, хотя слышали её на ползала, — Гарри Поттер совсем свихнулся. Запретил Альбусу вообще видеться со Скорпиусом. Он для этого и расписание потребовал изменить, чтобы четвертые курсы Грифиндора и Слизерина не пересекались. Говорят, всё из-за этой старой сплетни, что Скорпиус — сын Тёмного Лорда. Будто бы сам кентавр Бейн ему это сказал. Ну просто смешно! Хотя… — она многозначительно замолчала, давая своей аудитории время на обмен многозначительными взглядами. Флориан предпочел игнорировать этот лепет, пока не столкнулся с ним лицом к лицу буквально. Отправившись на нумерологию, он уверенно вошёл в знакомый класс и замер на пороге. Вместо стройной, точеной фигуры профессора Вектор у доски Флориан с удивлением увидел Гермиону Грейнджер, которая с яростной энергией вбивала в головы студентов четвертого курса основы защитных заклинаний. — …если Вы можете вызвать патронус, Вы можете выстоять против всего мира, — звучал её голос, и он звенел ледяной, выстраданной уверенностью, от которой у многих перехватывало дыхание. — Как показывает практика, — она сделала крошечную, но оглушительно громкую паузу, — рано или поздно это необходимо. Флориан застыл в нерешительности. Профессор Грейнджер резко обернулась, её взгляд, отточенный годами борьбы с бюрократией и темными силами, мгновенно нашел его. — Мистер Вереск? У Вас есть вопрос? — Я… на нумерологию, — выдавил он, чувствуя себя на удивление глупо. — Расписание изменили. Вчера вечером. По требованию вышестоящих инстанций, озабоченных межфакультетной гармонией, — произнесла Грейнджер, и в её голосе ядовито прозвучала та самая бюрократическая формулировка, за которой скрывалась чья-то отцовская истерика. Это «распоряжение Министерства» явно не доставило ей удовольствия. В этот момент из первого ряда раздался голос, резкий и полный неподдельного недоумения. Альбус Поттер смотрел на Грейнджер с нахмуренным лбом. — Вы же Министр магии! Почему вы преподаёте? И где ваш муж? В классе повисла гробовая тишина. Даже портреты замерли на стенах. Гермиона медленно, как хищница, повернулась к нему. — Что? — Рональд Уизли, — с упрямой непосредственностью, свойственной лишь Поттерам и полным невеждам, продолжил Альбус. — Он же ваш муж? Глаза Грейнджер сузились до щелочек. — Мистер Поттер, — её голос стал тихим и оттого в десять раз более опасным, — если это шутка, то она крайне неудачная и неуместная. Флориан воспользовался моментом всеобщего оцепенения, чтобы ретироваться. Его расписание рухнуло. Он вышел в коридор, чувствуя на себе любопытные взгляды учеников, и сжал кулаки. Вечно я обо всём узнаю последним, — ядовито подумал он. Пока все обсуждали задачу Долгова, кто-то видел это дурацкое объявление. Кому-то сказали друзья. А мне — нет. Мне некому. Одиночество, обычно удобное, как старый потертый свитер, вдруг стало ощущаться как тонкая, колючая подкладка, натирающая кожу. Он рванул с места, почти побежал, пытаясь оставить это чувство позади, но оно бежало вместе с ним, припадая к пяткам. За обедом в Большом зале Полли Чапман негодовала — С Гриффиндора сняли баллы! — несла Чапман, и ее голос резал воздух, словно тупое лезвие. — Из-за Альбуса Поттера! Он теперь везде ходит и всем рассказывает, что у него, оказывается, сестра Роуз, а не брат Панджу! Совсем спятил. Слева от Флориана донесся скептический, отстранённый хмык. Люси Фэрроу, не отрываясь от книги, пробормотала так, чтобы слышали лишь свои: — Было бы неплохо, если бы Панджу Уизли, действительно, не появился. Он невыносим. Флориан, к своему собственному удивлению, почувствовал, как уголки его губ против воли дёргаются вверх. Эта неожиданная, ядовитая солидарность сквозь факультетские баррикады показалась ему на удивление здравой мыслью. Возможно, в этом безумном мире ещё оставались островки здравого смысла. Освободившееся в утреннем расписании окно, которое по идее должно было быть занято нумерологией, все еще манило манило возможностью. Возможностью, которую Флориан давно откладывал — взять зельеварение. Его неутолимая жажда систем и логики всегда тянула его к точной науке превращений, но он предпочитал держаться подальше от всего, что требовало социального взаимодействия в лаборатории. Сейчас же, движимый необходимостью и внезапной амбицией, он отправился искать профессора Лонгботтома. Профессор Лонгботтом, зарывшись в каталог с ядовитыми кактусами, выслушал его с обычным своим добродушием. — Зельеварение? Да без проблем, Флориан! Место есть. Для такого целеустремлённого студента всегда рад сделать исключение. Загляни завтра… Дверь в кабинет была приоткрыта, и в проёме возникла знакомая прямая фигура в строгих мантиях. Гермиона Грейнджер, явно искавшая Лонгботтома по какому-то срочному вопросу, на мгновение замерла, оценивая ситуацию. — Профессор Лонгботтом, я по поводу… — она начала, но её взгляд упал на Флориана, и брови чуть приподнялись. — Мистер Вереск. Вы же, если я не ошибаюсь, не числитесь в списках на зельеварение в этом семестре? Что вас сюда привело? — её голос прозвучал не обвиняюще, но с мгновенно включившейся деловой чёткостью. Невилл, немного смутившись, начал было объяснять: — А, Гермиона, я как раз… Флориан просится на курс, а у нас как раз есть одно свободное место, я думал… — Исключения, Невилл, — раздался чёткий, как удар стеклянного молоточка, голос. — Это дыры в стене. Сначала в неё проскальзывает один талантливый ученик. Потом — другого просят родители-Потом — третий, потому что «а чем я хуже». А потом мы обнаруживаем, что стены нет, а в нашем классе кто-то варит не снотворное, потому что правила учёта ингредиентов тоже когда-то были «исключением». Она перевела свой беспощадный взгляд на Флориана. В её глазах не было злобы. Лишь холодная, неумолимая логика системы. — Правила существуют не для того, чтобы вас травить, мистер Вереск. Они существуют, чтобы никто не смог отравиться. Программа утверждена, квоты распределены. Решение окончательно. Наступил вечер. Флориан брел по коридору, чувствуя себя проигравшим, выброшенным за борт. Воздух в замке был спёртым и тяжёлым, как в глухой камере. «Одно исключение не ведёт к коллапсу системы, это чистой воды софизм!» — яростно бубнил про себя его внутренний логик. «Статистическая погрешность, а не угроза целостности! Гиперболизированная бюрократическая паранойя!» Но это был тот нередкий случай, когда его железная логика оказывалась бессильна против непробиваемой стены правил. Стена всегда побеждала. Сначала — стена спортивного зала, о которую разбивались его попытки стать «нормальным» для отца. Теперь — стена расписания, учебного плана, квот. Этот замок с его бесконечными «нет»… И тут его будто окатило ледяной водой. Из глубин памяти всплыли слова, просипанные хриплым, чужим голосом. «Ждёт тебя дорога дальняя... И счастье в казённом доме…» Казённом доме. Он всегда представлял себе этот «казённый дом» как метафору Азкабана или какого-нибудь министерского архива, где он будет до конца дней перебирать бумажки. Но сейчас, глядя на уходящую в темноту коридора спину профессора Грейнджер, он с ужасающей ясностью понял, что весь Хогвартс и был этим казённым домом. Величественный, неприступный, вечный. С его правилами, расписаниями, приговорами без права на апелляцию. И он — его вечный узник, который даже не может выбрать себе занятие по душе. «Мир не на бумажных страницах, сынок, он снаружи, и он жёсткий.» — эхом отозвалось в памяти. Слова отца, казалось, были выбиты на этих каменных стенах. Он не мог объяснить. Он мог только тыкаться в них лбом, как баран. От этих мыслей стало так холодно, что он физически почувствовал дрожь в кончиках пальцев. Он рванул с места, почти побежал, но чувствовал — от этих слов, повисших в воздухе, как проклятие, не убежать. Он машинально свернул к доске объявлений, где теперь уже никого не было. Рядом с объявлением об изменении расписания висел тот самый пергамент от Долгова. Вниманию студентов 6-х и 7-х курсов. Внепрограммная задача по астрономии. Он прочёл условие. «Сердце Альтаира». Альберикус Ворон. 1582 год. Вега. Систематическая ошибка… Его пальцы непроизвольно пошевелились, будто пытаясь нащупать невидимую ручку. Это была не просто задача. Это был вызов. Ключ к замку, который не поддавался четырем столетиям. В его холодных глазах вспыхнул огонёк, которого не было даже при мысли о зельеварении. — Выглядит неподъёмно, да? — раздался рядом знакомый звонкий голос. Флориан вздрогнул. Рядом, прислонившись плечом к каменной стене, стояла Анна Рейвл. Она смотрела не на него, а на пергамент, её карие глаза бегло пробегали по строчкам. — Это не «неподъёмно», — поправил он её, автоматически защищаясь. — Это изящно. Нужно учесть смещение земной оси за четыреста лет, влияние нутации, возможно, даже гравитационные аномалии от прохождения кометы в тот сезон... — он запнулся, осознав, что выдаёт целый поток технических деталей, которые вряд ли ей интересны. — Врёшь, — мягко прервала она его, и на её губах играла лёгкая улыбка. — Что? — он опешил. — Врёшь. Ты сейчас не о звёздах думаешь. Ты думаешь о том, что Грейнджер тебя зарубила, а тут появился шанс доказать всем, что ты можешь больше. Он хотел было возмутиться, привести десяток логических контраргументов, но под её спокойным, всё понимающим взглядом все они рассыпались в прах. Вместо этого он лишь вздохнул, и его плечи слегка опустились, будто с них сняли невидимый, но тяжёлый груз. — Возможно, — неохотно признал он. — Чапман уже всем рассказала? — спросил он, и в его голосе прозвучала усталая горечь. — Пока нет, — пожала плечами Анна. — Но это вопрос времени. Не придавай этому значения. — Легко сказать, — он мотнул головой. — Просто… когда тебе постоянно говорят «нет», начинаешь искать лазейки. Даже там, где их, скорее всего, нет. Эта задача… — он кивнул на пергамент, — она такая чистая. Решение либо есть, либо его нет. Оно не зависит от чьих-то настроений, распоряжений министерства или… или того, что кто-то считает тебя недостаточно заметным для своего предмета. Он произнёс это последнее слово с такой горькой иронией, что Анна внимательно на него посмотрела. — Ты точно про зельеварение? Флориан промолчал, что было красноречивее любого ответа. Он снова уставился на задачу, но взгляд его был отсутствующим. — Интересно, что они там натворили, — вдруг сказала Анна, чтобы разрядить напряжение, кивнув в сторону доносящихся голосов Чапман. — Альбус и Скорпиус. Мантии Дурмстранга, новая жизнь среди маглов… Звучит как плохой роман. — Или как отчаянная попытка сбежать, — тихо отозвался Флориан. Он помолчал, обдумывая что-то. — Ты знаешь, в теоретической космологии есть концепция мультиверса. Бесконечное количество вселенных, где каждое возможное событие реализуется. Где-то Снейп жив. Где-то Волдеморт победил. Где-то… — он запнулся, подбирая слова, — где-то Рон Уизли действительно муж Гермионы Грейнджер, и никто не моргнёт глазом на такой вопрос. Анна присвистнула, но не насмешливо, а с неподдельным интересом. — Ты серьёзно веришь, что они могли как-то… зацепить другую вселенную? Прыгнув с поезда? — Кто знает? — честно ответил Флориан. — Вероятность стремится к нулю. Но… — он посмотрел на неё, и в его холодных глазах горел странный огонь, — но я верю, что наша вселенная устроена слишком сложно, чтобы списывать что-либо на чистую случайность или глупость. Возможно, они что-то задели. Какое-то старое зеркало… забытый портал… Антропный принцип, понимаешь? Анна покачала головой, но жестом показала, что хочет понять. — Мы видим вселенную такой, потому что только в такой вселенной мы можем существовать, чтобы её видеть, — объяснил он, и в его голосе впервые зазвучал не занудный тон всезнайки, а искренний восторг первооткрывателя. — А они, возможно, на долю секунды увидели другую. Ту, где правила — другие. Где можно начать всё с чистого листа. И это их… испугало. Или обрадовало. Я не знаю. Он умолк, с удивлением осознав, что только что вслух рассуждал о мультиверсе — теории, которой он был одержим, но которую обычно не с кем было обсудить. Для других это были либо скучные академические дебри, либо пустая фантастика, но для него — целый живой мир. И он только что впустил в него кого-то впервые. Ему не хотелось, чтобы этот разговор заканчивался. Это странное чувство — будто что-то сжатое внутри него годами наконец-то разжалось и сделало глубокий вдох. — Зельеварение… — начала Анна, возвращаясь к началу разговора. — Неважно, — перебил он её, и для него самого это прозвучало откровением. — Правда. Есть эта задача. И… — он сделал паузу, с трудом подбирая слова, — и, кажется, есть тот, кому не всё равно, что я там думаю по поводу звёзд и вселенных. — Врёшь, — мягко сказала Анна, но в её глазах не было упрёка, лишь тёплое понимание. — Тебе важно. Просто сейчас есть что-то поважнее. И это хорошо. Он хмыкнул, и в его холодных глазах мелькнула редкая искорка настоящего, не вымученного юмора. — Возможно, ты права. Впервые за долгое время. Они разошлись у развилки коридоров. Флориан сделал уже несколько шагов в сторону своей башни, когда её голос, чуть смягчённый вечерней тишиной, донёсся сзади: — Увидимся, Флориан. Он обернулся, но она уже скрылась за поворотом, и только лёгкое эхо задержалось в воздухе. Он так и застыл на мгновение, будто пытаясь удержать эти слова — не громкие, не броские, а простые и тёплые, как дыхание. «Увидимся, Флориан». Фраза застряла в сознании, навязчиво повторяясь снова и снова, и с каждым разом по спине пробегала странная, смущающая его своей интенсивностью волна тепла. Он шёл по коридору, и его плечи, обычно ссутуленные, чтобы занимать меньше места, сами собой расправились. Он нёс в груди странное, забытое чувство — не холодную уверенность формул, а тёплый, живой комок надежды. И этот комок согревал его куда лучше, чем любая чашка какао. С тех пор его жизнь обрела новый, странный ритм. По средам и пятницам Анна Рейвл занималась в библиотеке, уединившись за своим любимым столом у окна с видом на озеро. И по средам и пятницам ровно в два часа Флориан Вереск обнаруживал острую необходимость проверить какой-нибудь редкий фолиант именно в том же зале. Он занимал место в тени дальнего стеллажа, откуда её было видно, но сам он оставался невидимым. Он объяснял это себе строгой логикой: «В эти дни здесь лучше освещение» или «Здесь меньше отвлекающих факторов». Он вёл молчаливое наблюдение за объектом, который вдруг стал самым интересным исследованием в его жизни. Это был его маленький, никому не ведомый ритуал. Его тихая надежда. А где-то в стенах замка, о котором он так мало на самом деле знал, бродили два потерянных четверокурсника в мантиях Дурмстранга, с которыми случилось нечто, не укладывавшееся ни в какие учебники и министерские распоряжения. А Флориан Вереск, ботан из Когтеврана, впервые за долгое время почувствовал острое, щекочущее нервы любопытство не только к звёздам.